Литературный клуб Вермишель

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Литературный клуб Вермишель » Конкурс пасхального рассказа » КОНКУРС ПАСХАЛЬНОГО РАССКАЗА. НАЧИНАЕМ, ДРУЗЬЯ!


КОНКУРС ПАСХАЛЬНОГО РАССКАЗА. НАЧИНАЕМ, ДРУЗЬЯ!

Сообщений 1 страница 30 из 85

1

Начинаем конкурс Пасхального рассказа. Об итогах поговорим позже, а пока просто посмотрим, сколько у нас появится авторов и произведений. В помощь им послужат материалы "Мини-конференции" о Пасхальном рассказе. Очень рекомендую познакомиться с ними! ЮНВ

С разрешения отца Евлогия размещаю его рассказ

Иеромонах Евлогий (Самороковский)

                                        Ангелок из Покровки.

          К Великому Четвергу к нам приехало необычайно  много паломников. Даже из Покровки, самой дальней таежной деревни, что в двухстах километрах от нас, приехала древняя паломница, дивная старушечка девяноста с лишком лет. Наша Дарьюшка, наш ангелочек. Рискнула же – на вертолете да на «Уазике» добиралась. И ведь всю дорогу тряслась: сначала на вертолёте – от страха, а потом и по нашим, местным ухабам. Красивая и светлая, несмотря на свой почтенный возраст, вплыла она к нам  перед самой вечерней, неся с собой множество узелков и сумочек. Прямо не в соседнюю, пусть и удалённую, деревню собралась, а как минимум на поклонение святым Печерским, а то и во Святый Град, ко Гробу Господню.… О, как замечательно она выглядела в этих древних, как она сама, одеждах, безупречно чистых и выглаженных, в косынке с крупным горохом и в блестящих старомодных калошиках. Сразу видно, что берегла их долгие годы, только на Причастие в Великий Четверток и надевала. Вот она мудрость старческая – в гости к Богу как попало не ходят!
– Слава Тебе, Господи! Добралась. Страху-то натерпелась, самолет-то как прыгал по воздуху, как козел на привязи. Я уж всех святых в помощь призывала, пока летела.  Грех-то какой, я грешница великая, да по воздуху… ой, страх-то какой, – сказала она, переводя дух и часто, истово крестясь. – Батюшка, ты уж благослови меня, пока со страху не преставилась.
– Что ты, милая, – ответил я  ей, благословляя, – уж третий год по воздуху к нам шествуешь, а все трепещешь. Пора бы и привыкнуть. Да и не самолет это вовсе, а вертолет был.
– А по мне так всё равно, что там летело: хоть горшком назови, только в печь не ставь.
– Ну, горшком так горшком, кстати, интересно было бы посмотреть на тебя, как ты на горшке летишь. Между прочим, в ступе комфортнее.
– Слава Ти, Господи, дожила! В бабы Яги записали.
И она засмеялась звонко и  по-детски, как могут смеяться только ангельски чистые дети да ангелоподобные старушки, выстрадавшие и выплакавшие свое горе, за долгие-долгие ночи у икон, пока неразумные чада их прилагали грехи ко грехам.
– Ладненько, поулыбались –  и буде, – сказал я как можно строже, – пора начинать.
Во мгновение ока зажглись лампадки, заблагоухало кадило и пошла по храму молитва, невидимая людским взором, но такая родная и милая сердцу христианскому. Великий Четверток, великое время… словно и нет тех тысяч лет, что прошли. Нет, мы не здесь, мы там, со Спасителем нашим, просвещаемся «как ученицы». Еще минута –  и радость наполнит нас. Тихая, еле слышная радость от понимания того, что Бог с нами. Вечный, Любящий, Прощающий и Сострадающий нашим немощам, ждущий нас, блудных, как ждет отец сына своего, промотавшего все и вся… И не просто ждущий, а вышедший к нам, как выбегает из дома мать, услышав плач ребенка, упавшего и разбившего коленку. Сейчас, сейчас она утешит его, и он уже не будет плакать, потому что мама рядом, потому что уже не больно, потому что сладко и тепло ему на руках родной мамочки. Человек-человек, что же ты все норовишь с Рук Божиих спрыгнуть? Что же не сидится тебе? Всё в какую-нибудь лужу греховную влезть норовишь!
     Служба закончилась быстро, снова перед нами стены нашего родного, но все же земного храма, завершилось наше незримое и благодатное путешествие в Вечность.
     Исповедь затянулась до ночи, исповедников было много, все долго и серьезно вычищали души свои от греховной грязи и гнили, слезно плакали, прося друг у друга прощения, перед тем как приступить к аналою, а затем полушепотом обличали себя под старенькой епитрахилью. Уходили, поцеловав Евангелие и Крест, новыми и радостными, с обещанием впредь не грешить и с надеждой, что так именно и случится, а как же может быть иначе.
       Трапезовать мы собрались около одиннадцати  ночи, в полном молчании вкушали классическую, великопостную картошку «в мундирах». Все точно боялись кого-то спугнуть, боялись, что улетят от нас благодатная тишина и покой, которые бывают после трудной, подробной и слезной исповеди, когда не уста только, но сердце называет грехи и страсти. Произносит их и  исторгает из себя, чтобы никогда они не возвращались, никогда больше не мучили, никогда больше не терзали душу.
      Каноны ко Причастию читали вместе, по очереди. Всегда бы так – «едиными устами и единым сердцем». Затем все разбрелись спать: кто на кроватях и диванах, а кто и на полу, ведь в храме тепло и совсем не страшно. Наша Дарьюшка долго еще сидела на стульчике перед образами, перебирала четки и тихо плакала, глядя старческими своими глазами на иконы, а через них и в Вечность.
     Ласковое и приветливое солнце показалось на востоке. Оно пробивалось сквозь занавески на окнах алтаря,  благоговейно лобзало иконы на стенах и, наконец, рассыпалось зайчиками в земном поклоне перед Престолом.  В храме уютно и по особенному благодатно. Великий Четверток.
     Записок на проскомидии было много, но торопиться было совершенно некуда и незачем – до начала службы оставался почти час.   Плыли и плыли перед моими глазами вереницы записок, исписанные то ровным и красивым почерком, а то и до ужаса непонятными каракулями…  Чьи-то имена и судьбы проходили передо мной, люди, живые и усопшие, просили молитв и небесного хлебушка. На блюдо падали и падали частицы, принося утешение и отраду, заступление  и помощь, а кому-то, наверное, и освобождение. «Екатерины» – бабушка моя, упокой ее Господи. «Елены» – другая… «Галины» – наша Савельевна, смиренная была старушка, много скорбей в жизни приняла и умерла как христианка, со смирением и достоинством. Помню, когда хоронили нашу Савельевну, икона замироточила. « Новопреставленного Михаила» –  друг мой, в катастрофе погиб, сорока дней еще не прошло. Плыли и плыли записки, падали и падали частицы на блюдо…
      Причастников было много. Подходили, раскрывали рты, как птенчики, ждущие корма от мамы-птицы. Отходили одни, подходили другие, все шли, и шли, и шли… Интересное ощущение возникло у меня: люди в очереди за Вечностью. Услышали и пришли туда, где дается человеку Бессмертие… А сколько незнающих, невидящих, непришедших – горе-то какое! Кто-то не пришёл потому, что просто не захотел, а кто-то от своей гордости, от лени или элементарной глупости. Ведь Вечной Жизни себя лишает! Господи,  спаси всех, кого можно, хоть как-то можно, хоть за что-то…   
      Дарьюшка наша стояла счастливая, похожая на ангела, плакала от радости и, казалось, вот-вот взлетит к небесам. Вот оно счастье, вот она радость, вот оно Причастие Божества…   
  – Причастилась, родная моя, поздравляю! – сказал я после службы.
– Слава Тебе, Господи, сподобилась! Благость-то какая! Милость Божия!.. Радость-то…
Благодарные ее слезы снова закапали на пол.
– Тихо, тихо, Дарьюшка, – произнес я, глядя на неё с улыбкой и радостью, – зальешь нас слезами-то, в ковчеге вода снаружи была, а у нас внутри. Гляжу, тебя за ноги надо держать, чтобы не улетела от нас в небеса-то.
– Скоро, батюшка, скоро…
– Да ты не торопись, успеешь.
– А хоть торопись, хоть не торопись…
Она взглянула на меня, улыбнулась и потихонечку поплелась к выходу. Надо заметить, что, несмотря на девяностопятилетие, ходила она без палочки. Бывало, спросят ее шестидесятилетние бабуси, коим она в матери годится, как она без палочки в таких летах, а она все шутит, говорит: «А меня Ангелы носят, один – под одну руку, другой – под другую. Устали, наверное, меня таскать туда-сюда». Или не шутит?
  Оставшееся до Пасхи время потекло рекой Великопостных Богослужений. Эта река захватила нас и понесла. В скорбном её потоке прошли перед нами Двенадцать Страстных Евангелий. Дарья стояла  печальная и слезно-поникшая, держала в руках длинную желтую свечу, и сосредоточенно  слушала. «Слава долготерпению Твоему, Господи!» – скорбно пел хор. «Во время оно…» – возглашал я, и мы снова и снова уносились в далекое Евангельское время и отрекались от Тебя, Господи, вместе с Петром, и кричали: «Распни, распни…» – вместе с озверевшей толпой, ждущей только хлеба и зрелищ, и входили к Пилату, прося Тела Твоего. Господи, Господи! Что сотворил нам, и чем Тебе воздали?! Боже! Доколе же грешить будем? Доколе попирать милость Твою и Любовь? Прости! Прости. Прости… только и остается нам повторять да верить, что Тот, Кто есть Любовь, Чистая и Совершенная, простит и очистит, убелит и омоет, поможет и утешит...
   Вот и снова мы у себя в храме, уже стали расходиться по домам прихожане, неся в руках свечки в розовых лампадках. Огонёчки долго еще колебались на ветру: бережно несомые заботливыми руками, скрывались между домами и появлялись вновь, как маленькие лучики надежды в огромном океане греха, злобы и огромной нелюбви несчастных людей, уже засыпавших в своих, покрытых ледяной коркой безверия домах и квартирах.
    В  Страстную  Пятницу прихожан в храме почти не было: день с утра был теплым и солнечным, и народ выползал из своих клетушек на уборку. Жгли прошлогодний мусор, ходили по своим дворам с граблями и ведрами. Соседи переругивались, подражая дворнягам, крутившимся у них под ногами и самозабвенно огрызавшимся. Текла обычная деревенская жизнь. Солнце согревало всех ласковым своим светом, касалось озабоченных, никогда не знавших покоя лиц и умоляло пойти туда, где Крест высится над маленьким покрашенным «серебрянкой» куполочком, чтобы найти то, что ищет каждый живущий на земле. Ищет порой так долго,  так безуспешно и совсем не там. И название этому бесценному кладу дорого и известно всем  –  это то самое неуловимое и так тяжело достижимое СЧАСТЬЕ. Но людям было некогда, они были очень заняты. Глядя на маленький куполок и успокаивая свою совесть, все они думали примерно одинаково: «У попов каждый день праздник какой-нибудь, а работать никогда не грех». Не выдержав всего этого безобразия, милое наше светило  около полудня скрылось за подошедшей тучей, огромной и сиренево-свинцовой, с лохматыми, как у Льва Толстого, бровями. Вскоре природа излила своё безутешное горе  проливным дождем, рыдая о неразумном творении, забывшем о Распявшемся за него Творце и Боге.
    Утреня Субботы прошла тихо. «Сия Суббота есть преблагословенная, в ней же Христос, уснув, воскреснет тридневен…» – замечательные слова, от них как-то сразу наступают тишина и покой, даже неизбежная предпраздничная суматоха отходит куда-то. Суета не исчезает, но даже она становится какой-то особой: благочестивой, сосредоточенной и важной. В сию субботу и мы, несмотря на все подготовки, уборки и переоблачения остались в покое – по заповеди. Ангелочек наш, дивная наша паломница, больше сидела на стульчике с четочками и молилась, поглядывая то на иконы, то на прихожан, гладивших и мывших, скобливших и развешивающих, расстилающих и расставляющих…
Во второй половине дня потянулись к храму старушки со снедью: ходить вечерами,    а, тем более, ночью они боятся, мало ли что, а вот днем раза два в год можно и доползти: на Крещение за водичкой, да перед Пасхой, в субботу,  чтоб куличики освятить.
За освящением незаметно подкрался вечер, уже читают «Деяния…» «Первое убо слово сотворих о всех, о Феофиле…», при этих словах сердце на секундочку замерло и забилось учащенно. Пасха! Пасха! Пасха! Скоро, скоро -  два часа осталось всего... Уже словно улей гудит народ в храме, клиросные наводят последний блеск, вон, Наталья, регент наш, кулачком Марине машет, опять, видно, не туда полезла.
Я  все любовался нашим, празднично украшенным храмом, яркими, уже радостными прихожанами и чудной паломницей, так красиво, несмотря на свой возраст, творившей земные поклоны перед Плащаницей. Куда мне с моими-то габаритами так.… А стрелки часов все бежали и бежали, торопя нас вперед, к Вечной радости, к Вечной Жизни и встрече с Богом.
Пасхальная полночь пришла к нам тихо и незаметно. Вроде все как всегда, и Плащаницу унесли под скорбное, но все же вселяющее надежду «Не рыдай Мене Мати…» и Крестный Ход  -  торжественный и великий проплыл уже вокруг храма, а все равно, как в первый раз, как в самый первый раз…
«Слава Святей и Единосущней и Животворящей и Нераздельней Троице, всегда, ныне и присно и во веки веков!» -  возглас разорвал тишину полночи, а вместе с ней и паутины скорби и греха, опутавшие человека. «Аминь» - ответил наш небольшой приходской хор, а вместе с ним и весь бесчисленный ангельский.
«Христос воскресе из мертвых смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!». Пасха, Господня Пасха! Дожили, дождались, дотерпели!
            Христос воскресе, Дарьюшка! Христос воскресе, наш ангелок из Покровки!

2

Антонина Федоровна, поклон отцу Евлогию за дивный рассказ!
Дай Бог здравия и спасения батюшке!

3

Спаси Господи!
Прекрасный и очень добрый рассказ.
И написано очень ярко, я как будто сама увидела со стороны Дарьюшку. Спасибо отцу Евлогию за напоминание, что есть еще среди нас такие люди как эта благочестивая старушка.

4

Хлеб наш насущный…

   1.
     На излете зимы Татьяна поняла, что погибает. Жестокий мороз сменялся безрадостной оттепелью. Злой следователь – добрым. Маленькая Танюшка кашляла, чихала, капризничала. Спала плохо. Сергей перестал писать, и звонил все реже. Только денежные переводы приходили на почту регулярно. Злости не было уже, осталось отчаяние и желание опустить руки, и тогда «он увидит, что натворил»…
    Воскресным утром Татьяна несмело ступила на порог храма Преображения Господня, там крестили когда-то, в иное, счастливое время дочку. Муж был рядом, тихо радовался, что настоял  на своем – назвали ребенка в честь любимой жены…
    Долго звал Леонид младшего брата Сергея к себе, в Москву, долго расписывал жизнь столичную: вальяжную, богатую…
    - Ленивый только не разбогатеет здесь! Приезжай, братан! Остановишься у меня, поживешь, оглядишься. В бизнес мой тебя возьму. А там и пойдут дела на лад. Ну что ты в своем Задрипанске нашел?
       Городок в двухстах километрах от Москвы именовался не Задрипанском, конечно, а напротив, Зарайском. Правда, суть от этого не менялась. Верно говорил брат – не найти было в том городке приличной работы, даже такому талантливому автомеханику, как Сергей. Поэтому, когда родилась у них с Татьяной дочка, названная в честь мамы тоже Танюшкой, денег в семье стало не хватать катастрофически. Татьяна не укоряла мужа, поступила на работу в ясли, и малышка под присмотром, и обеды бесплатные, и зарплату, пусть небольшую, регулярно платили.
     Только беспросветность существования от зарплаты до зарплаты давила Сергея.
     - Нужно что-то делать, - размышлял он вечерами, глядя, как Татьяна кормит кашей ребенка, - Ни дачу, ни машину не могу купить. Из развлечений только телевизор да вино, вечером в пятницу трезвой души не отыщешь. Поеду к брату, заработаю, и вернусь!
       Сергей счастливо улыбался, глядя на замурзанную физиономию дочки:
     - Все хорошо будет!
       Знала Татьяна о планах мужа, да надеялась, что как-нибудь образуется, переменится его образ мыслей. Столица, в которой по молодости она бывала, представлялась гигантским муравейником, где на каждом шагу нужно было неписаные законы соблюдать и убегать от опасных сюрпризов.
        Но случилось то, чего она боялась.

                    2. 

   - Возьми под часами деньги на первое время и чемодан мой собери, - попросил муж, не глядя в глаза.
     Столичный брат Леня на кухне заканчивал завтрак. Вопил телевизор, звенел то ли будильник, то ли телефон, гремела посудой жена брата Марьяна, но все покрывал  радостный бас Леонида:
    - Наконец-то! Садись за стол, отметим! Мы с тобой… - и снова, уже потише, обняв младшего за плечи и дыша легким, коньячным, «благородным» перегаром, брат раскрывал свои замыслы, настойчиво повторяя:
    - Этот город будет у наших ног! Потом выйдем на международный рынок. Марьяна, да присядь, успокойся, что ты как волна мельтешишь!
      Супруга то входила в комнату, то выходила, приносила тарелки с рюмками, одновременно отвечая по телефону.
      Початая бутылка коньяка утвердилась на столе, уже легально. Отпраздновав, как полагается встречу, Леонид посовещался с женой и объявил, что жить Сергей будет пока у него, места в квартире из трех комнат достаточно. С завтрашнего дня начнется работа. Старший займется поиском клиентов и прочим тяжелым административным трудом, Марьяна, как финансовый директор предприятия, будет подсчитывать прибыль (большую общую прибыль – подчеркнул Леонид и показал свой мощный кулак – вот такую!) и убытки (презрительный жест измерил величину ногтя на корявом мизинце).
        - Да ты скажи толком. Что за бизнес у тебя? И чем я буду заниматься?
         Удивился братец:
       - Как чем? Ремонтом машин, конечно! Ты ж не профессор, чтобы  лекции читать! – и, шутя, толкнул Сергея в плечо.
         Далее потянулись дни, похожие один  на другой. Леонид приводил клиентов, Сергей чинил автомобили, деловая Марьяна забирала деньги.
       Раз в месяц Марьяна проводила «производственное совещание». Доставала книгу учета, показывала квитанции к переводам, которые уходили к Танюшке и Тане, квитанции за оплату квартиры, магазинные чеки.
      - Инфляция, - твердила со знанием дела, - вон золото как поднялось в цене. И квартиры подорожали.
      Сергей в бухгалтерии не разбирался, только надежды на привольную жизнь в столице таяли. Безотрадно жилось и ему. По ночам все чаще вспоминал  родной дом, смех дочки, легкую походку жены.
 
            3.

      Присела Татьяна в уголок, взяла на руки дочку. Да так и просидела всю службу. То и дело от усталости закрывались глаза.
       Но даже в полусне одолевали мысли о том, что зимние сапожки ребенку малы, а рукава пальто обтрепались, а лекарства стоят дорого, и пора платить за квартиру, не то отключат свет, перевода же придется ждать еще, самое малое, неделю. А главное – она одна, без мужа осталась…     
     - «Всякое ныне житейское отложим попечение!» - пели на  клиросе, и она честно старалась не думать о своем, житейском, надоевшем.
       Она подходила к кресту, когда батюшка Алексей объявил, что приглашает всех прихожан к себе, на воскресную трапезу. Любопытно стало Татьяне, и, вспомнив, что первое вчера не сварила, подумала:
      - Это очень кстати, пойду, раз зовут.
       Хором прочитали молитву. Сели на лавки за длинный стол. Строгая пожилая женщина в белом платке, руководившая на службе певчими, разливала по тарелкам щи из алюминиевой кастрюли. Отец Алексей собственноручно резал серый хлеб, прижимая буханку к груди. Каждый из сотрапезников получил из его рук свой кусок, и первой Танюшка, меньшая из гостей.           
      Со щами девочка справлялась героически, но не совсем удачно: расплескала лужицей по столу, и тут же размазала ложкой для красоты.
    - Простите, можно взять тряпку? – попросила Татьяна.
    - Да я сама вытру, не волнуйтесь, мне в радость за детками убирать, - отозвалась строгая женщина приветливо.
       Танюшка доела свой кусок хлеба и протянула руку за новым. Батюшка ей еще кусок подал.
     - Ну, вот, - сконфузилась Татьяна, - подумают теперь, что у меня ребенок голодный!
        В следующее воскресенье идти в церковь не хотелось. Снова навалилась апатия. Зато Танюшка бегала по квартире как угорелая, залезла в кухонный шкафчик, вытащила банку с сахаром, и когда пришла мама, дочь сидела на полу в середине сладкой кучи.
        Татьяна потащила ее в ванную.
        - Хочешь в церковь пойти? – спросила, намыливая липкие ручонки.
          Танюшка энергично закивала.
        - Пойдем, если пообещаешь больше не безобразничать!
         Дочь и кивала, и трясла головенкой, и так усердно упрашивала на своем, понятном только им двоим языке, что Татьяна даже удивилась.
           
            4.

       На  Пасхальной службе в храме зажгли над главным приделом надпись из красных лампочек «Христос воскресе!» Татьяна уже привычным ухом слушала слова молитв, время от времени тихонько подпевая.
      Танюшка причастилась, и теперь сидела на руках у мамы серьезная. Ручки как сложила перед причастием – по научению матушки, правая  сверху левой, - так и расцеплять не желала.
       Потом батюшка дарил каждому по крашеному яичку, поздравлял  с Пасхой. Увидев издали подходивших Татьяну с Танюшкой, заглянул в плетеный короб, хитровато улыбнулся и вынул самое красивое: в золотых узорах по красному фону, с нарисованными тонкой кистью голубовато-белыми ангелами, и с золотыми же буквами «Х» и «В», сплетенными изящными вензелями.
      - Держи, Танюшка! Христос воскресе!
      Прихожане расходились, отец Алексей беседовал со старушкой возле свечного ящика, матушки продолжали суетиться: кто свечные огарки снимает, кто лампадки поправляет, кто протирает иконы.                       
       Мама с дочкой присели на лавочку. Танюшка глаз не сводила с подарка, крутила-вертела, а Татьяна, не думая ни о чем, напевала про себя праздничный тропарь «Христос воскресе из мертвых…» да  разглядывала небогатое храмовое убранство.
        Внезапно движение возникло рядом, кто-то опустился на лавочку, и знакомый, родной запах почуяла Татьяна. Не чужой был этот кто-то – муж родной, отец Танюшки, Сергей!
        Дочка обхватила отца за палец, похвалилась батюшкиным подарком. 
     - Я вернулся. Прости, если сможешь, - шепнул виновато, обняв сразу обеих, Сергей, только сейчас понимая, как соскучился он по жене и малышке.
       Воистину воскресе Христос!

Отредактировано Юлия(Джулия) (2008-02-20 17:03:37)

5

Юлия, спасибо огромное!!!

6

Спасибо, Юлия! Так обнадеживающе! Я теперь знаю сюжет своего рассказа!
Хватило бы таланта написать.

7

Помоги Вам Бог, Антонина Федоровна!
Ждем рассказа!

8

Юлия(Джулия) написал(а):

Хлеб наш насущный…

Классический пасхальный рассказ! Спаси Господи, Юлия!

9

Спаси Господи всех за добрые слова.
Обещала я написать рассказ на осмеянную юмористами начала 20-го века тему: муж возвращается к жене, которая  над пасхальным куличом рыдает. Вышло несколько иначе. Три трапезы: первая мирская, псевдопраздничная, с выпивкой, вторая в доме священника, где и хлеб кажется слаще шоколада, а третья - в доме Божием, вкушение "источника бессмертного" на Пасху. Антонина, ждем Ваших произведений, и если нечаянно натолкнула на идею рассказа - очень рада! Во славу Божию!

10

Ой, спасибо Вам Антонина Федоровна! Как хорошо!

11

Спаси Господи, рассказ просто великолепный. Самое-то главное, "будьте, как дети...", вот в чем идея. Разучились взрослые по-детски верить, от этого и скорби. Еще раз благодарю.

12

Отец Евлогий, радостно видеть Вас с нами!
Благословите, батюшка!
Спасибо Вам за чудесные стихи и рассказы!

Отредактировано Виктория (2008-02-23 20:36:49)

13

Виктория написал(а):

Прсоединяюсь,  спасибо, Антонина Федоровна!
  Приятно видеть и читать отца Евлогия и Антонину Федоровну, надеюсь, будет еще много пасхальных рассказов разных авторов!

14

Господа и дамы!
        Где ж рассказы Пасхальные? Уже и Праздник не за горами! Виктория, и Вашего рассказа пока нет почему-то... Не затерялся ли?

15

Юлия, сюжет есть. Реальная история.
Я сейчас лечусь. Прихожу, падаю на диван до вечера. Пульс в покое - 120. Сегодня чуть легче стало. Числа до 9 я, видимо, так и не смогу ничего толком делать.
Слава Богу, до Пасхи время еще есть!

16

Виктория, помоги Господи! Желаю Вам скорейшего и полного исцеления.

17

Юлия, Антонина Федоровна, Спаси Господи, прекрасные рассказы!
Приятно читать, а главное оба рассказа о мире в семье, это очень важно!Спасибо!
Виктория, Помоги Господи,не болейте! Ждем Вашего рассказа)))

18

Пасхальный рассказ, или «Ванна-Ванна».

Давным-давно… так давно, что кажется неправдой… и – вообще – сказкой! Так вот, правда это - самая что ни на есть! И вы уж мне поверьте! В то - что было мне - четыре года…. Тогда – всё было по-другому! Небо – ярко-синим! Солнце – огненно-рыжим! Листья и травы – прозрачно-изумрудными! Деревья – высоченными! Дома – громадными! Люди – все до одного – весёлыми! Лица – все до одного – улыбчивыми! Все – добрыми! А злых – не было вообще! Это уж потом они появились….  Как постарше стала…. Но – не будем об этом…. Не к месту. Рассказ-то – Пасхальный. А в Пасху – чего про злое говорить? В Пасху – про Пасху надо…
   Так вот. Всё началось с яйца. Как положено… Философия, кажется, есть такая…. Что-то вроде рассуждений о курице и яйце. Мол, что раньше создано – курица или яйцо? Для меня такого вопроса не стояло. У меня всё началось с яйца. Да и где мне, московской девочке, куриц увидать? Увидала я, конечно, яйца, и не простые – а золотые…. Ну, может, не золотые, но ужасно привлекательные! Красные. И жёлтые. Лежат горкой на белом блюде – и сверкают намасленными боками. Ловят солнце и блики пускают. А день за окном – ослепительный!  Радость – в воздухе разлита! Счастье – в каждом звуке, в каждом взгляде! Что это?! Что происходит?! Отчего это всё?! Мама!
    Погладила мама по головке. Помолчав, объяснила: «Праздник». И всё. Что за праздник? «Весенний праздник». Пятьдесят девятый был. Только-только спутник запустили. И Гагарин, того гляди, полетит. Потому и праздник – весенний… Дитё ж четырёхлетнее. Гляди, впитывай – и будет с тебя пока…
   Я впитывала. Ничто так не впитывается, как счастье, что вокруг мир заполоняет. Искрами вспыхивает там и тут! Лучами пронзает! В глаза, в уши льётся! Катится с ладони на ладонь яйцо золотое – в нём, как в зеркале, предметы, люди отражаются, комната – необычная, чудесная, лучше, ярче, чем наяву…. Нырнуть туда, в сказочный этот мир, и походить, погулять пожить там – в необыкновенном, в интересном, в непознанном…. Что там?
    А там – ничего. Там – просто яйцо. Скорлупа красная. А под скорлупой? Облупили яйцо – и пришлось мне, четырёхлетке, подавить тяжёлый вздох. Не красное, не золотое было яйцо под скорлупой. Обычное, белое. Просто сверху покрашено. Вот уже одним чудом в мире меньше. Одним разочарованием – больше. Пронёсся лёгкий вздох – и забылось оно – разочарование…. В четыре года-то – чего о нём думать? Что - яйцо? Пустяк – яйцо! Съела – и нет! Не в нём – суть. Радость-то – осталась! А в ней-то - всё и дело!
    В детстве столько радости! Шагнула – радость! Взглянула – радость! Повернулась, обернулась, налево, направо – радость, радость! Длиннющая коммуналка – и полно детей! Все, как родные. Все – друзья. Бегаем по коридору, друг к другу в гости заныриваем, никому мы не помеха, все нас любят. Вот вышла в коридор, красное яйцо в кармашке, рукой зажато. Поглаживаю его, как живое. Пока в кармашке лежало – совсем своё стало. Точно зверёк какой - приник ко мне, уютно в кармане устроился, носом ткнулся, задремал. Из соседней двери Леночка вышла. Ревниво на меня взглянула. Тоже что-то к себе прижимает, прячет. Я к ней на цыпочках – и шёпотом: «Покажи…». Она строго, губки поджав, головой качнула, отодвинулась. Постояла, подумала - и тогда уж призывно на меня глаза подняла, ладонь приоткрыла. Так и есть. Яйцо. И тоже – красное. Не такое, как у нас, светлее, но похожее. Я посмотрела, сразу всё поняла и спрашиваю: «Спит?». Леночка кивнула, и пошли мы с ней вдоль по коридору, осторожно, важно, не спеша – ну, точно – две мамаши с младенцами – яйца наши красные-прекрасные тетёшкать-укачивать. А навстречу нам Юрик идёт, из дальней двери вышел. Он ничего не прячет, руку с яйцом вверх поднял, всему миру показывает, нам протягивает: «А вон у меня что!».
  Вот уж сколько лет прошло, а коридор наш коммунальный, обшарпанный, облупленный, по-казённому крашенный – помню во всех подробностях. Каждый угол, каждый выступ, каждую щель, каждую половицу. Был он длинным, как дорога. Идёшь – и кажется, нет ему конца. Нет, понимаешь, преград, ни в море, ни на суши! Так и будет он длиться, и никогда не пройти его. Ни сегодня, ни завтра. Ни когда вырастишь. А уж старость-то…. Я и не знала тогда, что постареть можно. Я думала, взрослые – это взрослые, это их качество такое. А дети – они дети. Ну, вырастут. Когда это ещё будет! Через сто лет! Вырастут – в школу пойдут. Ой, да это вообще, как сказка! Может, будет, а может, нет! Сказка-то – она ведь – то ли есть, то ли нет. Мне уже объяснили к тому времени умные взрослые: сказка – это неправда. Пожалели деточку, когда заплакала: колобка жалко стало. И вот это – то, что сказка неправда – абсолютно не укладывалось в моей голове. На картинке смешной, такой круглый, такой забавный колобок, пока сказку читали – я уж и к голосу его привыкла, и дружбу к нему почувствовала. И вдруг – нет. Нет его. И не было. Непостижимо!
   В тот же год я о смерти узнала. И очень спокойно. Опять же – когда это ещё будет! Как узнала? Фразу от кого-то из соседей услышала, когда на кухне возле бабушки вертелась: «Растёт! Растёт внучка, всё вверх! А бабушка-то – уж вниз растёт…». Значит, бабушка уже выросла до максимального размера и теперь вниз растёт. Понятно. А что дальше будет? «Ты мой, мой руки-то, - поторопила бабушка, - намыливай мылом!».- «А чего оно такое маленькое?».- «Смылилось!».- «И ещё меньше будет?».- «Меньше будет. А там и совсем смылится».- «И что?».- «Ничего. Исчезнет – и нет». Вот, значит, как…. Всё меньше, меньше будет бабушка. А там исчезнет – и нет…. Представить это было совершенно невозможно. Но что когда-нибудь бабушка станет меньше, меня чрезвычайно заинтересовало. И увлекло. Ночью, засыпая, я мечтала, как буду водить бабушку за ручку и катать в коляске. И будет она – такая маленькая! Такая маленькая! Вот – как яйцо! Яйцо лежало в кармашке - совсем родное.
   От соседей я услышала тогда и это: «Христос Воскресе!». Но слова эти пролетели бы мимо ушей. Если б не крест. Опять же случайно. В коммуналке – как в деревне. Вся жизнь на виду, к кому хочешь зайти можно. А уж нам, детям-то, при нашей непосредственности…. Жили у нас и люди семейные, жили и одинокие старушки. Почему-то подобрались все интеллигентные, начитанные – и добрые. В их одинокой старости мы, дети, им радостью-утешением были. Хоть и не родные – а всё равно привязанность. Причём, обоюдно. Мне эти старушки половину воспитания дали. Стучишься, заходишь – и тебе улыбаются, тобой занимаются, тебе рады. Сидишь в гостях – у бабы Веры там, бабы Лиды, у «Ванны-Ванны» - болтаешь ногами, несёшь несусветную детскую чушь, разглядываешь новые предметы. И свои демонстрируешь. Вот с яйцом я в гости и пришла. К «Ванне-Ванне».
        Что Ванна-Ванна была Анной Ивановной, было для меня китайской грамотой. Я твёрдо верила, что прозывается она в честь нашей общей, могучей, незыблемой и уважаемой ванны, единственной на пятнадцать семей, о которой велись частые разговоры и задолго занимались очереди.
       «Ванна-Ванна» была типичной старой девой. Сухонькой, миниатюрной, строго одетой, вопиюще-аккуратной – и мужественно-терпимой ко всему и всем. Она редко готовила и оттого мало пребывала на кухне, и посему именно её чаще всего заставала я в комнате. Ну, а раз заставала-то…. От неё, например, я узнала, что на свете бывают жаркие страны, слоны и обезьяны. Или о шарообразности Земли. Правда, с её подачи у меня сложилось впечатление, что мы живём не снаружи, а внутри Земли, а небо видим через отверстие, краем которого является горизонт.
        Небольшая комнатка Ванны-Ванны окном глядела на север. И казалась синей. Была ль она таковой и в самом деле, или только производила впечатление из-за вечного полумрака, сказать я не могу. Вся она была заставлена старой потёртой и очень тёмной мебелью. Ни одной свободной стены – все скрыты - где громоздкими, резными, в причудливых фестонах и загогулинах, шкафами-буфетами, где сплошняком, сверху донизу, картинами, картинками, фотографиями…. Кажется, ещё чего-то там было. Всякие кручёные изящные безделушки. Ну, и распятие. Бронзовый крест. Я, помню, впервые заметила его именно с крашенным яйцом в кармане. То ли Ванна-Ванна раньше прикрывала его чем, из политических соображений, то ли мне доселе хватало всякого другого обзору…. В общем, увидела я его. Сухой букетик возле приколот, ленточкой перевязан – ужасно мне понравился! На столе перед ним – тонкая свечка в бронзовом подсвечнике. И, смотрю – яйцо. Такое же, как у меня. Я-то похвалиться пришла: вон что у меня! А тут, оказывается….
     Всех соседей я называла на «Вы». И здоровалась всегда первая. Воспитанная была девочка. Натренировали. К Ванне-Ванне, понятно, тоже на «Вы»: «А Вы что – в него играете?». Голос у старушки, помню, был тихий, чуть дребезжал. Говорила неторопливо, размеренно, спокойно: «Это не играть. Это в честь Пасхи». Я похлопала глазами: «А цветочки тоже?».- «И цветочки».- «А это что?» - кивнула на распятие.- «Это Христос». - «А почему он так...?». - «Распят», - голос Ванны-Ванны прозвучал  проникновенно, мудро, со вздохом. - «Его так привязали?».- «Да».- «А почему?».- «А плохие были, - последовало объяснение в расчете на неокрепшую детскую голову, - враги».- «А он был хороший?».- «Хороший. Он был сын Божий»,- это опять тихо, доверительно. - «А зачем они его?».- «А чтобы он умер. А он воскрес. И жив. И поэтому Пасха. Христос Воскрес», - тут просто, твёрдо, безо всяких объяснений. - «И яички красные поэтому?».- «И яички. Надо вот так протянуть яичко и сказать: «Христос Воскресе». А я тебе своё вот даю и говорю: «Воистину Воскресе». И поменяемся». Я с удовольствием поменялась с Ванной-Ванной крашенными яйцами. «Христос Воскресе».- «Воистину Воскресе». – «А давайте ещё!». – «Давай». Мы поменялись ещё. И ещё. И ещё. «Христос Воскресе».- «Воистину Воскресе». Менялись, пока моё яйцо не вернулось ко мне на своё насиженное место, и я не отвлеклась, спросив: «А почему «Воскресе»?».- «А это по-старинному. Праздник-то старинный. Твои прабабушки и прадедушки, и их бабушки-дедушки, и тех прадедушки, и пра-пра-пра-пра-дедушки – все этот праздник справляли». – «И всё время менялись?». – «Ну… не только менялись. Службу выстаивали. Куличи пекли. Из творога Пасху делали. Яйца катали. Вот смотри»,- и тут моему взору было явлено уникальное, увлекательное и назидательное: зов из прежнего, отошедшего мира, мира бабушек и забытого уклада, материал музейный – целая россыпь открыток и картинок, отличавшихся от привычных настолько, что даже я, при всём своём неискушённом малолетстве, поняла и почувствовала призму времени. Неторопливо, важно, с пространными объяснениями, передо мной проходили доселе неведомые сюжеты и герои: девочки, одетые как принцессы, мальчики, как Иван-царевичи, дети - на лужайке катающие разноцветные яйца по жёлобу – или идущие с этими яйцами в руках и со свечами по вьющейся в горку дорожке – к возвышающемуся вдали причудливому, в башенках и узорных кокошниках, зданию с золотыми луковками поверху.
     Нигде в нашем районе не могла я увидеть церковь и не знала, какая она. Впервые в церковь я зашла только десять лет спустя – уже сама, без взрослых. Не помню, что это было за время дня, но была она пустынна, и я шла по ней на цыпочках, со страхом - и озираясь, и всё время, какое я пребывала там, меня не покидало чувство, что я нахожусь в другом мире и в другой эпохе. Я стояла посреди храма и ощущала перевёрнутость пространства. Голова кружилась. В ушах звенела тишина.
   Это в первый раз. А потом, в тот же год, мы уже вместе все, дружной компанией, к полуночи, к крестному ходу – ходили – и довольно далеко – к единственному храму, какой знали. Весёлая прогулка, ночной спящий город, весенние шелесты и запахи, романтика, восторженно-радостное настроение – всё в одно сплеталось. В храм не протолкнёшься. Народные толпы заполоняют весь тихий переулок перед входом: тяжёлыми, может, и старинными многостворчатыми дверями. И двери вдруг отворяются, распахиваются настежь, из церкви вырывается пение и - тысячеглазой волной - горящие свечи – целое море! Потоком льётся, лавой изрыгается. И летит громогласно, торжественно, в самое поднебесье долгожданное и возжеланное, ради чего и стеклись сюда все: Христос Воскресе!- Воистину Воскресе! Вот и по-атеистически воспитаны были, и Пионерскую Правду читали, и в школе нас в нужную сторону затачивали, и подковывали соответственно – а на Пасху никто равнодушным не оставался. Все – вольно-невольно – в едином порыве – Христос Воскресе! – и ничего ты не попишешь! Не обойдёшь, не объедешь! Что Леночка, что Юрик…. Да и не только они….
    С Леночкой, Юрой мы и в этом возрасте засиживались у Ванны-Ванны. Она, конечно, к тому времени ещё постарела и уж совсем сухонькая-трясущаяся была. Но собеседницей оставалась занимательной и рада нам была, как и раньше. Пасху она отмечала всегда и неизменно. Говорила – как в её детстве. И мы собирались к ней и дарили на праздник свои произведения. То есть, было что-то вроде художественной выставки. Детки всё подобрались изобретательные, пытливые, рисующие, и с воображением. И если в пять лет мы пребывали в восторге от ярко-красных яиц, то в пору подростковых исканий и брожений нас эта простодушная окраска не устраивала. А значит, за день до праздника начинались – в секрете друг от друга – творческие потуги. Ну, каждый тужился в меру ему отпущенного. А, в общем, выдавали находки оригинальные, интересные. Да просто – красивые. К нам подключались и другие - из нашего коридора, школьные друзья, друзья дворовые. Работа кипела.
   Почему-то Пасха связывалась у нас всё же с Ванной-Ванной. Были у нас и другие старушки, и у них мы тоже гостили, но вот Пасху – только с ней. Как-то так получалось у неё. С раннего утра она нас уже ждала. А и мы долго не томили – едва проснёмся-приберёмся, нос намоем, макушку причешем – и – торжественно – в гости. Родители уж знали.
   Пасха же – всегда выходной, даже и в наше пионерское детство. В школу не надо. С бессмертными шедеврами на вытянутых пальцах осторожно выплываешь из своей двери, несёшь, как драгоценный фиал – два-три варёных в крутую яйца, раскрашенных гуашью, испещренных крючочками-завиточками, разрисованных цветами-птичками, изузоренных так, что живого места не найдёшь. Вежливо-сдержано,  а по сути, возбуждённо-радостно – стучишься в знакомую дверь, потом распахиваешь её, и – Христос Воскресе! Думаешь, ты первая, а уж тебе целый хор отвечает: «Воистину Воскресе!». Но не обидно. Наоборот, самое веселье. У них уж чай накрыт, кулич на столе. На широком блюде, в зелёной свежей травке – подаренные яйца. Есть красные, а есть напоминающие радугу. И вот их разглядываешь, и вот любуешься-ахаешь! А про себя думаешь: ишь как! Надо и мне так попробовать!
    Свои – тоже в травку кладёшь. И красуются они там, среди других – всем на радость!
    Куличи Ванна-Ванна всегда пекла. Говорила – так, как пекла её мама. Это было щедрейшее смешение мака, орехов, цукатов в сдобном, высоко взошедшем и точно в нужной степени пропечённом тесте. Всё это было мастерски облито белой глазурью и напоминало башню с замётанной снегом крышей и свисающими с неё сосульками. Создавалось архитектурное творение старательно и хлопотно, а съедалось нами молниеносно. Ничего не поделаешь: здоровый юный аппетит…. Но до чего ж весело и радостно это было! А вкусно-то до чего!
    Наши многоцветные произведения так и оставались несъеденными. Когда травка изживала себя, Ванна-Ванна перекладывала их в старинную широкую вазу в  буфете. И там они оставались навсегда. Со временем их внутренняя часть высыхала и гремела, если потрясти. Их было много – этих раскрашенных яиц. И каждый год добавлялись новые.
   А потом мы выросли. И разъехались. А Ванна-Ванна осталась в своей маленькой комнатке. До самого конца. Иногда мы наведывались к ней, но уже гораздо реже. Учились. Потом работали. Устраивали свою жизнь. В последний раз я навестила Ванну-Ванну уже со своими детьми. Конечно, на Пасху. Мне хотелось хоть в какой-то мере дать почувствовать своим детям то, что сама переживала и любила когда-то. Конечно, все мы понимаем: нельзя дважды войти в одну реку. И всё ж….
Ванна-Ванна всё так же сердечно встретила нас, хотя едва ходила. И уж не могла угостить нас своим куличом – такой же или похожий кулич поставила на стол я. И яйца мы принесли раскрашенные. И, в общем -  пожалуй, что-то и получилось. Ванна-Ванна - старая-престарая – всё ещё сохраняла ясность ума и не разучилась радоваться празднику и любить людей. И мы так же, как когда-то, пили чай и беседовали, а мои дети разглядывали странные и таинственные предметы - такие диковинные, прямо-таки сказочные, каких сейчас и не бывает! - и от впечатлений разговаривали шёпотом. Травки не было – хозяйке это было уж не по силам. И наши писанки лежали  просто на тарелочке.
   В какой-то момент Ванна-Ванна вспомнила что-то и поманила меня таинственным жестом. Через силу поднявшись, опираясь на палочку, она добрела до своего заслуженного буфета и сухонькой невесомой рукой приоткрыла створку. И тогда я увидела. То есть – всё, что когда-либо было нами, детьми, раскрашено, все эти неумело и наивно разрисованные пасхальные яйца – множество – все они хранились в нескольких вазах и блюдах и занимали чуть ли ни в целую полку. Целый вечер мы разбирали их, рассматривали каждое, вспоминали, кто, как и когда это сделал. Вспоминали каждого. Что сказал. Как подарил. Так, в обычной жизни – не помнили, а в руки взяли – и сразу в памяти всплыло! Вот ведь как! Я узнала от неё, что в своей одинокой старости она так и отмечает Пасху: разглядывает раскрашенные яйца и думает о нас.
   Похоронили её в тот же год. Зимой.

19

Пасхальные притчи тетушки Саломеи.
http://www.litkonkurs.ru/projects/doc_v … &pid=0
Мне очень понравилось.

20

А вот еще один пасхальный рассказ. Ничего, что я сюда вынесла рассказы не членов клуба?
http://www.orthedu.ru/stihi/33.htm

21

Эти расказа можно просто почитать. А поучаствовать в конкурсе , Киселева Ирина, вы не желаете?

22

Спаси Господи, Евлалия! Прочитала Ваш Пасхальный рассказ! Очень понравилось, он полностью передаёт дух Светлого праздника! Одним словом впечатлило...не знаю, что еще и сказать... просто Спасибо  8-)

23

Наталья, очень признательна Вам за внимание и добрый отзыв.

24

МОЯ ПЕРВАЯ ПАСХА

Шёл май 1945 г. Заканчивалась Великая Отечественная война, и мы все, оставшиеся в живых жители блокадного города, как нас стали потом называть, а тогда просто ленинградцы, чувствовали, что война вот-вот должна закончиться. Мы ощущали конец войны и в уже привычных победных сводках Совинформбюро, где перечислялись занятые нашей армией немецкие города. В преддверии победы были значительно увеличены нормы отпуска хлеба, круп и других продовольственных товаров. В Ленинград постепенно стали возвращаться эвакуированные в начале войны семьи.
Что касалось нас, детей, то в наших, до этого пустых, дворах появились ровесники, которых мы, конечно, не помнили, потому что им, как и нам, в начале войны было по 3-5 лет. Некоторые из них привезли с эвакуации неизвестные нам игры.
Мы смотрели друг на друга с детским любопытством. Дворов для игр нам уже не хватало, и мы высыпали на улицу Восстания, а порой уходили и дальше ― на близлежащие улицы и переулки. К нам мог присоединиться любой мальчишка: в игру принимали всех, независимо от места проживания.
Мы так соскучились по этим довоенным играм, что, казалось, весь город со всеми улицами и переулками принадлежал только нам. Даже пережившие с нами блокаду и теперь весело дребезжавшие красные трамвайчики, изредка бегущие по улице Восстания, совершенно нам не мешали.
Дети напоминали разжавшуюся пружину, которая два года блокады была сжата постоянным голодом и нестерпимым холодом. Во время блокады мы почти не выходили на улицу, оставаясь неделями в нетопленых квартирах.
Те, кто приехал из эвакуации, с трудом вспоминали свои игрушки, оставленные в спешке три года тому назад ― они были уже неинтересны детям, ставшими и старше и серьёзнее. Война, опалившая этих детей, лишила их еще и трёх лет детства. Взрослые, наверное, видя нас на улице, радовались по-своему, не делали никаких замечаний ― нам, выбегающим порой на проезжую часть дороги. Мы могли находиться на улице целый день, забывая о еде, не в силах бросить друзей в наших бесконечных играх.
И вот однажды, в самом начале мая, ко мне подошёл мой друг и пригласил к себе на обед. Он сказал, что сегодня праздник, но какой ― я тут же забыл. Главное для меня было то, что его мать наварит картошки, которую она привезла от своих сельских родственников, живших под Павловском, год тому назад освобождённым от немцев.
Моя мама дала мне немного хлеба и маленький кусочек масла, и через 5 минут я был уже у друга, жившего в том же дворе, что и я.
На столе дымилась и вкусно пахла картошка, очищенная от кожуры. Её запах нисколько не был похож на запах самого вкусного блокадного блюда ― мёрзлой картошки, которую мы всегда ели с кожурой. Рядом стояла тарелка с квашеной капустой, вкус которой мне был совсем неизвестен.
Мне тогда в голову пришла глупая мысль: выбросили ли они картофельные очистки, из которых тоже можно было что-то сделать.
Мы с жадностью набросились на еду, хватая горячую картошку, обжигавшую нам руки и рот, и заедали её хрустящей квашеной капустой. Видимо, я никогда не забуду вкус этой поистине царской еды, несравнимой ни по вкусу, ни по количеству с тем, что я ел раньше. Я впервые насытился, хотя раньше мне казалось, даже в мечтах, что я никогда не смогу утолить голод.
Съев всё до капельки, я взглянул на друга и его мать ― тетю Катю. Они, видимо давно окончив трапезу, молча глядели на меня, ожидая, когда я закончу поглощать пищу.
Я облизал свои пальцы, побежал на кухню, тщательно вымыл руки и насухо вытер их необычно раскрашенным полотенцем.
Вернувшись в комнату, я увидел, что на столе уже был наведен порядок. Друг и тетя Катя сидели у стола. Перед женщиной лежала довольно толстая и зачитанная книга, открытая где-то на середине. В разных местах книги лежали бумажные закладки.
Тётя Катя стала нам рассказывать, что день сегодня особенный, великий, что сейчас праздник ― Пасха, день Воскресения Иисуса Христа, и что в этом году, 6 мая 1945 года, он совпал с завершением Великой Отечественной войны: бои закончились и немцы признали себя побежденными. Затем она своими словами, иногда посматривая в книгу (это было Евангелие), стала рассказывать об этом самом большом и главном христианском празднике. «В день Пасхи, ― говорила тетя Катя, ― вспоминается Воскресение из мертвых Господа Иисуса Христа на третий день после Его распятия. Слово «Пасха» в переводе с еврейского означает «прехождение, избавление». Евреи, празднуя ветхозаветную Пасху, вспоминали об освобождении предков своих от рабства египетского. Христиане же, празднуя Пасху новозаветную, торжествуют избавление через Христа всего человечества от рабства греху, дьяволу и дарование вечной жизни и вечного блаженства. По важности благодеяний, полученных нами через Воскресение Христово, Пасха является Праздником праздников и Торжеством из торжеств. В древние времена верили, что с первого дня Пасхи до праздника Вознесения по земле странствуют Сам Христос и Апостолы в нищенских рубищах, в виде бедняков. Они испытывали людское милосердие, награждая людей добрых и карая злых. И по сей день простые люди считают, что в праздник Пасхи открываются двери Рая для всех умирающих, и все покойники, оставляющие этот свет на Пасху, беспрепятственно переходят в селения праведных. В древней христианской церкви праздник Светлого Воскресения Христова посвящался делам благотворительности. В России на Пасху до революции русские государи посещали застенки, больницы, богадельни, пленных иностранцев и колодников и, приветствуя их словами «Христос воскресе!», наделяли одеждой, деньгами, гостинцами. Священники и церковнослужители ходили в городах и селах по домам с иконами, пением праздничных стихов и молитвенными благословениями».
Сейчас, через много лет, я не перестаю удивляться тому совпадению, как в тот, далёкий 45-год, праздник Пасхи совпал не только днем окончания войны, но и стал как бы праздником возрождения жизни в измученном блокадой Ленинграде, праздником освобождения его от фашистского дьявола, праздником дарования жизни всем оставшимся в живых ленинградцам.
Сказав о том, что празднику Пасхи предшествует 40-дневный пост, тётя Катя грустно улыбнулась, добавив, что пост ленинградцев длился непрерывно почти 3 года.
Тетя Катя зачитывала из Евангелия некоторые места, рассказывающие о Воскресении Христовом, поясняя иногда их содержание.
Видимо, в семье моего друга много раз обращались к этой книге, но на меня, слушающего её первый раз и, честно говоря, воспринимающего Библию как древнюю историю, она оказала большое влияние. Простая женщина так ясно и понятно рассказывала о Пасхе, что мне, казалось, всё было ясно. Из её слов я понял, что Этот Человек, Сын Божий и Сам Бог, прошёл весь путь простого человека, чтобы понять все его беды и страдания, путь от рождения до смерти. И затем Он принял на себя мучения и смерть как простой человек, хотя мог бы, как Бог, её избежать. Он, Сам будучи безгрешным, взял на Себя все грехи человечества, пролил за людей Свою кровь на кресте.
В день Пасхи, мы празднуем победу жизни над смертью. Смерть ― это не конец. Это лишь начало другой жизни, жизни вечной. Мы не умираем, душа наша вечна, в этой вечности мы воссоединяемся с нашими родными и близкими, которые ушли раньше нас из этой земной жизни. Мы радуемся, что мы с ними встретимся. Радуемся тому, что в этот день Пасхи празднуем именно победу над смертью. Потому что Христос воскрес из мертвых. Он показал, что жизнь человеческая не кончается после окончания земного пути. Господь дал нам великое благо ― воскрешение из мертвых. Ведь ни в одной другой религии нет такого чуда ― воскрешения из мертвых. Как говорил апостол Павел: «Если Христос не воскрес, то наша вера тщетна». А Христос, восприняв все страдания, все грехи человеческие на Себя, воскрес и дал нам всем возможность вечной жизни. А от нас-то самих требуется немного: любить Бога и любить ближнего. Этот праздник наполняет наши сердца миром и светлой радостью. Надо помнить, что наша жизнь не окончится могилой, а будет продолжаться вечно, а наша душа, если мы в добре проводим свою жизнь, будет рядом с Богом.
Так понял я тогда из рассказов тёти Кати. Уже затем, будучи взрослым, я прочёл и Ветхий и Новый Заветы, и, встречая знакомые, прочитанные когда-то тётей Катей строки, я вспоминал и тот день 45 года, и запах картошки, и моё детство, и радость от того, что я прикоснулся тогда к чему-то очень прекрасному, очень важному для меня и моей дальнейшей жизни.
Прощаясь, тётя Катя подарила мне маленькое красное яйцо, сказав, что целых 40 дней после Пасхи ― весь период до праздника Вознесения ― православные приветствуют друг друга словами «Христос воскресе!» и ответом «Воистину воскресе!», христосуются братским целованием и обмениваются крашеными яйцами. Она рассказала, что в яйце, скрывающем жизнь птенца, наши предки видели наглядное изображение гроба и воскресения Христова; с другой стороны, яйцо своим красным цветом напоминало ту бесценную Кровь, которой исходатайствовано нам вечное спасение.
Яйцо было маленькое, видимо, от худосочных кур, таких же, как и мы, ленинградцев, переживших блокаду и оккупацию.
До этого я не знал вкуса яиц, но мне даже и не приходило мысли его попробовать.
Придя домой, я положил яйцо в укромное место и часто доставал его и прижимал к щеке или к уху, надеясь что-нибудь увидеть и услышать.
Со временем яйцо усохло, а затем и потерялось. Но в день Пасхи я всегда вспоминаю первое яйцо, подаренное мне в те голодные годы.
А через три дня после Пасхи пришел и День Победы.
И сейчас, через много лет, я думаю, что совсем не случайно в 1945 году Пасха ― день возрождения в новую жизнь, день Воскресения Иисуса Христа ― пришлась на день окончания войны. С этого дня началось возрождение из руин не только нашего города и нашей страны, но и возрождение наших жизней и душ.

Шмелькин Семён Фёдорович, СПб, март 2008 г.

25

Семен Фёдорович! Огромно-приогромное Вам спасибо. Ваш рассказ меня просто потряс. Низкий Вам поклон.

26

ЛЮЧИЯ

Пасхальная быль



Продолжение следует...

Отредактировано Виктория (2008-11-15 21:56:20)

27

Где? :confused:

28

Виктория написал(а):

ЛЮЧИЯ

Пасхальная быль

Хорошее название!

29

Простите, люди добрые!!!  :blush:
Неувязочка вышла...  :|
Исправилась.
Смотрите выше.

30

Помоги, Господи!
Виктория, жду с радостью :flirt:


Вы здесь » Литературный клуб Вермишель » Конкурс пасхального рассказа » КОНКУРС ПАСХАЛЬНОГО РАССКАЗА. НАЧИНАЕМ, ДРУЗЬЯ!