Литературный клуб Вермишель

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Литературный клуб Вермишель » Конкурс рождественского рассказа » Конкурс рождественского рассказа 2008-2009!!!


Конкурс рождественского рассказа 2008-2009!!!

Сообщений 1 страница 30 из 44

1

http://s41.radikal.ru/i094/0811/99/7dd2621e4930.gif           
http://i036.radikal.ru/0811/c2/ad8239ea3048.gif

http://s53.radikal.ru/i139/0811/c7/db5729164b71.gif   http://s55.radikal.ru/i149/0811/21/7c6ad1705a7d.gif   http://s56.radikal.ru/i152/0811/51/1bc4e9007b4d.gif


Конкурс рождественского рассказа 2008-2009!!!

Братья и сестры, а что мы думаем о проведении конкурса рождественского рассказа???

Отредактировано Виктория (2008-11-28 14:29:52)

2

Надо подумать как это получится у меня.

3

Николай, попробуйте!
Бог в помощь!!!

4

Ребят, ну что, я начинаю...Надеюсь, все-таки еще кто-то подтянется, а то Рождество уже не за горами.

                                            Все еще будет

                                         Святочный рассказ

Ну что ты будешь делать! Не спится, и все. Сашка подтянулся на локтях и сел, подогнув ноги. Конечно, вставать нельзя, раз мама им давно «спокойной ночи» пожелала, но и вот так валяться без сна сил нет. Он уже и слонов считал и думал - интересно, а как они выглядят – не на картинке, а в жизни? Обещали ведь его в Зоопарк сводить в Минске, когда к тете поедут, а теперь и Зоопарка, небось, нет. Людей-то погибло сколько, а уж звери, кто их считал! Война… Ладно, чтобы не расстраиваться, решил просто числа называть, до тысячи дошел – не помогло. Потом овечек представлял, которые через жердочку скачут. Это папа так учил. Закрой, говорил, глаза, и увидишь овечку, а перед ней – бревнышко, ну, или другое какое препятствие. Перескочит – еще одну представляй,  и надо говорить про себя – одна овечка, вторая овечка, третья овечка. В стаде их сколько хочешь может быть, ведь стадо-то ты сам придумал, и так – пока не заснешь. И всегда действовало. А сегодня – нет. И что за ночь такая особенная? Дед говорит, Рождество. Ну, то есть в двенадцать уже будет Рождество, а пока – сочельник. А сколько времени-то сейчас?

Ходики висели далековато, Сашке пришлось доползти до края кровати и извернуться самым странным образом, чтобы их увидеть. Можно было, конечно, и встать, но это уже совсем обман, мама расстроилась бы, если б узнала. Она, конечно, работает сейчас, вон, слышно, машинка стучит – а вдруг зайдет? Он иногда сквозь сон чувствовал, как мамины руки – теплые, любимые, ему одеяло подтыкают. Сашка всегда раскрывался, а мама волновалась и укрывала, потому что у него были «гланды». И надо же, как бывает! Слово-то какое красивое, а горло заболит – хоть на стенку лезь. «Не все то золото, что блестит!» - так папа говорил. Да, гланды уж точно не блестят, лучше бы совсем без них. А только как их вырезать, когда войны всего полгода, как нет. Еще восстанавливать, да восстанавливать, до поликлиники не скоро дойдет. Амбулатория – в районном центре, до него и доехать некогда: мама утром в школе, по вечерам печатает, у них в селе за все про все - один фельдшер Петрович. Хороший человек, Ваньку, братишку старшего, недавно вылечил, когда он горел, как в огне и кашлял, не переставая. Взрослые говорили «из могилы вытащил», вот как. А только пьет. И не разрешают ему фельдшером работать, вроде, «неблагонадежный», так они слышали. Что уж он натворил, им не рассказывали, но  была какая-то история. Он теперь только к хорошим знакомым приходит, а так почтальоном работает, больше податься некуда. И, как выпивает, всегда в голос: «Ишь, придумали – «элемент»! Моллюски, ин-ффф-у-зззории!». И гордо распрямляется, пошатываясь, и рукой грозит. «Я вам не элемент. Я – фершал». И бьет себя в грудь. Его успокаивают, уводят. А он: «Руки прочь, одноклеточные!», - кричит, а потом плачет. И Сашка с Ванькой едва не плачут, когда это слышат, жалко ведь Петровича и ясно – какая-то несправедливость с ним приключилась, а какая – не поймешь.

И вообще – где она, справедливость? Он обнял коленки руками, стал смотреть в окно. Занавески у них тонкие, через них даже сад можно увидеть, если глаза к темноте привыкнут. Самые лучшие – бархатные, которые свет не пропускали, у деда с бабкой висели. Бабка всегда брала самое лучшее из того, что дядя из Москвы присылал. Дядя у них знатный  – полковник, воевал, вот теперь в столице живет, все время посылки шлет – деду да маме. А только бабка все забирает, что ей понравится. Вчера вот селедку пошла продавать. Они, как посылку увидели – аж обомлели. Селедка, целая банка! У них слюнки потекли. И дед думал к столу ее, хотел рюмочку выпить на Рождество, да с селедочкой. Куда там!

- Тебе бы только хлестать! Вот и пей себе, а селедка-то причем? – сказала бабка. – Чего еще за Рождество! Все уж теперь поотменяли.

Дед покачал головой.

- От дура баба! Нешто Бога отменить можно!

- А нешто нельзя? Церква-то была – и где та церква? А клуб вон строят ихний. И кино скоро будет, и танцульки.

- Так што? Церкву в районе тоже открыли. Мне, вон, Пантелеич говорил, у него хлопец там помогает, и у нас откроют. Теперича тебе - не перед войной. «Як тревога, так до Бога». От оно што! 
                           
- До Бога! – передразнила бабка, еще бы немножко – и язык показала, как маленькая Аля. – Все бы в рюмку тебе смотреть! Вот тебе до чего!

- Ты, баба, это не трожь. Не твое это.

Дед сдвинул широкие седые брови, стукнул кулаком по столу. Бабка замолкла, только бормотала под нос, еле слышно: «И сам такой, и сыны твои такие, и эти огольцы вырастут – такие же будут». Но банку все равно взяла и на базар понесла: знала, дед, хоть стучит, а покладистый и добрый, ссориться не будет из-за селедки. Она сама соленого-то не ела, какая-то болезнь желудка у нее была. Сашка иногда в сердцах говорил: «Померла б скорей, что ли! Вот бы зажили». А Ванька глаза свои синие круглил испуганно: «Чего ты, Сань? Ведь человек, жалко. И родной, к тому же». «Никакая она не родная», - отвечал непримиримый Сашка. – «Мачеха она маме. А нам вообще никто». «Ну как – никто? Раз дед на ней женился, значит, родная стала». «Угу», - хмыкал Сашка, - «щас тебе стала. Бабушка была родная».

Вообще-то у Ваньки своя правда имелась. Родную бабушку они не помнили, она умерла, когда их еще на свете не было. Дед женился, страшно стало бобылем век доживать. Дети все поразъехались. Кто в город, кто еще куда. Мама с папой в другом селе жили, отец в школе директором работал, а мама – учительницей. Как война-то началась, папа в партизаны ушел, а  мама – их в охапку, да к отцу. Куда ж еще было деваться? Только не добрались они тогда до дедовского дома. Еле шли, по дороге с другими беженцами, когда их дядя Степан подобрал: чудом в толпе увидел, как узнал – вообще непонятно. Они с дедом когда-то на железке вместе служили, мама с отцом несколько раз у него в гостях были. Ну, и уговорил остаться. С тремя-то детьми не больно побегаешь! У Степана всю войну и прожили. А после уж сюда приехали. Конечно, бабку тоже понять можно. То вдвоем жили, а то – четыре лишних рта. Мама, понятно, за двоих по хозяйству работает, да и они не отстают, даже малышка Аля. А все равно, правильно говорят: «Кровь людская – не водица». Вот бабка и недовольна, чужая кровь. Да и польза все же есть от нее. Она ведь не просто так на базар таскается. Раз приехали, пристройку делать надо, а без денег – куда? Но уж очень селедку жалко, Сашка даже вздохнул – да так шумно, что Ванька заворочался.
Нет как нет справедливости. Папа какой у них хороший, и что? Неизвестно, вернется ли домой, они-то ждут, надеются, а другие их промеж собой сиротами зовут. Ну, Сашка, если такое услышит, сразу «ерепенится» (это бабка так говорит), а Ванька едва не плачет. Какие они сироты? Отряд папин разгромили, это верно, им односельчане бывшие сказали, но ведь папы и еще нескольких среди убитых не было. Значит, в леса глубже ушли, может, и до своих добрались. Братья в это свято верили, и мама тоже, даже сестренка, хоть ничегошеньки про папу не помнила, все равно ждала. И ведь мама какая – и красивая, и добрая, ее все ученики любят, говорит всегда ласково, даже голоса не повысит. А ей тяжело приходится, вон, и дома по ночам на машинке стучит, секретаря-то в школе нет, а им – лишняя копеечка. Лишняя! Кто это только выдумал так говорить, у них лишних не бывает. И в той же школе директриса, Лошадь ее прозвали: злющая, кричит, учеников за вихры оттаскать может, а все у нее есть. Дом чуть не самый большой в селе, муж в магазине в районе заведующим работает, чего только не привозит, Витька Пригожин с их сынком дружит, рассказывал, даже кофе пьют, настоящее. А у них чай без конца разбавляют – не хватит иначе.

Вот дед говорит - Рождество, праздник. А какой же праздник, если ничего хорошего не случается? Бог он, конечно, есть где-то, не может быть, чтоб бабка была права, но только, похоже, ему не до Сашки. Хоть бы Ангела какого послал. Спина устала, он положил под нее подушку и опять стал глядеть в окно. Мысли текли неторопливые и уже не такие грустные почему-то.

- А что бы ты попросил, если бы ангел прилетел?

- Ну, ясное дело, чтобы папа вернулся.

- А еще?

- Ну, чтобы мама не уставала, чтобы Аля не болела, чтобы дед с бабкой не ссорились. И чтоб никогда так есть не хотелось, как в войну. И чтобы стреляли только в кино.

А с кем это он разговаривает? Сашка с опаской огляделся по сторонам. Сам себя спрашивает? Но вот странное чувство, словно в комнате есть кто. Не брат с сестрой, а еще кто-то. Может, Ваньку разбудить? Нет, нельзя. Брат решит, что Сашка струсил, а он, хоть и младше, всегда верховодил, ему слабым быть не годится. Он огляделся. Никого…А все равно, будто слышит его кто-то – и отвечает. И ведь не словами, другим чем-то. А вдруг это Бог его услышал, и впрямь Ангела прислал? Сашке стало страшновато. Ведь он только что на Него чуть не обижался, может, Он сердится? Но было непохоже. Почему-то на душе стало хорошо и как-то спокойно – нет, другое что-то, безмятежно, вот как.

- Ангел…- Тихо сказал Сашка опять не словами, а чем-то, что у него внутри было, - Ангел, если это ты, сделай так, чтобы папа вернулся.

- Вернется, ты уж подожди, сделай милость…Иногда ведь и подождать бывает нужно.

Ангел ответил, или ему показалось?

- Так я и жду, - тихо сказал мальчик и сглотнул комок, - сколько надо, столько и еще подожду. И Ваньке скажу, и Але. Только маму жалко, она уж совсем ждать устала.

- Устала. А вы помогайте. Все хорошо будет. И ты устал, спать пора. Рождество настало. 

Сашка вдруг почувствовал, как сводит скулы зевок. О-о-х! Оказывается, спать-то как хочется! Только ведь Ангел улетит, если он заснет.

- А ты позови, опять прилечу!

-  Точно прилетишь? А вдруг я не сумею? Ну, позвать как следует.

-  Но ведь сегодня же сумел.

- Так сегодня же день…такой.

- То-то же - такой. Не забывай. А теперь спи.

Сашка положил вихрастую голову на подушку и, сквозь наплывающий сонный туман, успел увидеть, как что-то светится за окном. Звезда? Про которую дед рассказывал? Как…ее? Надо…будет…завтра…спросить…
Сон накрывал его, он точно знал, что скоро ему приснится папа, и их старая квартира при школе, и вишни в бело-розовых цветах. Он счастливо вздохнул и услышал, как два голоса – мужской и женский – поют про ангелов и Рождество. Он не удивился. А про что же еще можно петь этой ночью? Через минуту он уже сладко сопел, положив под щеку худую исцарапанную руку.

                                        * * *
Наталья Михайловна закончила печатать. Слава Богу, можно ложиться. Она встала, потянулась, несколько раз свела лопатки вместе, как учила когда-то мама. Кажется, помогло, затекшая спина словно зажила новой жизнью. Она застелила свой диванчик, присела на край. Ох, ну почему же опять эти мысли? И никуда от них не деться. Артем, любимый, где же ты? Только ночью она могла позволить себе подумать о муже так, как ей хотелось: и поплакать, и потосковать, и даже иногда, тихонько только, головой об стенку постучаться. Ну за что, за что? Он такой хороший, самый лучший, и так ее любил, и ребят, ну почему – он? Она резко встала. Нет, это никуда не годится, нельзя раскисать. Ведь они все живы, добрались до папы, работа есть, не голодают. На что жаловаться? Ведь война какая прошла, другим еще хуже пришлось. И ей-то никто ведь не сказал, что Артема больше нет. Наоборот, не видели односельчане его среди убитых и казненных. Говорили, сумела часть отряда уйти. Наташа верила: он тоже с ними, иначе она бы почувствовала. А она знает откуда-то – жив. Только вот не приходит что-то. И сердце рвется, днем-то еще ничего, а вечером, ночью – тоска, тоска! Слезы все-таки закапали, она вытерла их, попыталась успокоиться. Так ведь не все же сразу возвращаются, вон, к Тепловой Надьке пару дней назад только муж вернулся, через полгода после Победы. Мало ли что!

Ей вдруг неудержимо захотелось встать, выйти на улицу. Аля чутко спит, мальчишки-то не проснутся. Надо со второго крыльца проскользнуть, мимо папы с мачехой. Она накинула шаль, на плечи – мамин старый полушубок. Ей показалось, что он еще хранит ее запах – теплый, родной, знакомый с детства. Не может быть, чтобы мамочки нигде не было.

Наташа вышла на крыльцо. Сад тонул в белых неровных барханах снега. Но сверху он уже не падал, и далеко в небе были видны по-зимнему мелкие сверкающие брызги звезд. На востоке небо казалось золотым. Почему-то ее это не удивило. Звезда! Вифлеемская звезда, которую они всегда высматривали в детстве. Вовка, самый старший, каждый раз хвастался, что видел, а она плакала – ей было завидно, а соврать, что тоже видела, она не могла. А мама наклонялась, вытирала слезы, целовала холодные мокрые щеки и говорила: «Еще увидишь, доченька! Каждому свой срок!». Она стояла и смотрела, и ей казалось, звезда горит далеко на востоке и дарит ей надежду. Как же она так долго не вспоминала ни о чем! Ни о звезде, ни о маме, ни о Боженьке, которого знала в детстве?

Скрипнула ступенька. Она обернулась. Все-таки разбудила кого-то.

- Ох, доча, и напугала же ты меня! Вышел на звезды поглядеть, а тут – словно Соня стоит. Аж горло перехватило. Ох, дюже ж ты на матку похожа!

- Так полушубок же, пап, - ответила Наташа. – Вот, вышла.

Она улыбнулась немного виновато. Перепугала отца.

- Дак и я. – он смущенно крякнул. – Вышел. Помолиться хотел.

- Я мешаю тебе?

- Да что ты, доча! Ты ж моя самая маленькая!

Он обнял ее за плечи и довольно крепко сжал. Как давным-давно, когда она была веселой малышкой с румяными щечками и пухлыми резвыми ножками. Она уткнулась носом в его телогрейку. От него пахло махоркой, печкой и чем-то еще таким родным и знакомым – может быть, счастливым прошлым? Наташа стояла, слезы лились по щекам, и она слегка вздрагивала, всхлипывая.

- Ничего, дивчинка, ничего, ягодка, - дед тихонько поглаживал ее по плечу, целовал в пахнущий медом и молоком висок. – Все пройдет, родная. Бог милостив, придет Артемка, увидишь, придет.

Она постепенно успокаивалась.

- Пап, помнишь, мама говорила, каждый когда-то увидит Звезду? Мне кажется, я видела.

- Ну вот и добре. Што добре, так добре. А давай-ка споем. Как с мамой, помнишь?

Она улыбнулась.

- Ну, давай. Только я все забыла, похоже.

- А я зачну. Ты и вспомнишь.

«Рождество Твое, Христе Боже наш», - запел дед, а она подхватила – «Ангелы поют на небесех».
Голоса, мужской и женский, сливались, расходились, звенели и опадали. Люди на планете спали, пробуждались, бежали на работу, стонали, смеялись, дети рождались в мир, старики уходили в иной –  и надо всем этим сияла Звезда.

                                                   * * *

Перед самым сном Наташа подошла по очереди к детям. Ванька тихо сопел, повернувшись на живот. Аля разметалась по кроватке, ротик чуть приоткрыт – маленький любимый карасик. А Саша, вот чудо, улыбается во сне. Уж несколько лет она не видела, чтобы он так спал, совсем как младенец. Она поцеловала каждого и, уходя, неожиданно для себя, перекрестила.

«Господи, помилуй!» – тихо выдохнула душа забытую детскую молитву. «Вот и пришло Рождество. Слава Тебе, Господи». Она задернула занавеску, разделяющую комнаты, улыбнулась и стала укладываться спать.

Впереди была жизнь, в которой все еще могло быть хорошо…

Отредактировано Надя (2008-12-15 12:26:20)

5

Надежда, спасибо большое!!!
Конец рассказа открыт, но конец обнадеживающий.

6

Вика, мне хотелось именно так написать - о неявном чуде, которое мы часто не замечаем. Вот если человек подарок получил, или произошло какое-то долгожданное событие, или еще что-то того же ряда, то здесь видно - вот оно, чудо. Я же думала копнуть чуть вглубь: вроде ничего не изменилось явно, но дыхание Божие коснулось людей в Праздник и переменило нечто в душе. И к своей жизни они стали относиться по-другому, хотя внешне все и осталось по-прежнему. Ведь такое чудо порой важнее явного - оно остатется с человеком навсегда.

7

Да, именно так. Поэтому мне и понравился открытый конец. Такой конец не всегда бывает уместен, но не в этом рассказе. Мне тоже думается, что подарок - не главное. Главное - чудо в душе, чудо преображения, воскресения души, порой - рождение, зарождение в душе доброго, прекрасного...

8

Светлый, сердечный рассказ. Понравился.

9

И было чудо на земле,
И было чудо в небесах:
Как солнце, вспыхнула в лучах
Звезда в полночной мгле.
Она плыла над миром слёз,
И свет её сиял,
И бедным пастырям вещал,
Что родился Христос.
И в Вифлеем волхвы за ней
Дары свои несли,
А на соломе там нашли
Они Царя царей.
Г. Галина

      И чудо это, свершившееся очень-очень давно, больше двух тысяч лет тому назад, повторяется каждый год — «в каждом доме, в каждой хате». Чудо Рождества Христова, чудо рождения Спасителя в мир.
      И мы с нетерпением ждём празднования этого события, заранее радуясь — нет, не подаркам! — чему-то такому, словами не объяснимому… Чего же ждём… Да того же чуда! И оно обязательно приходит, к каждому своё и к каждому по-своему, но приходит.
      У кого-то оно, в самом деле, реальное, так сказать материально выраженное: например, подарили долгожданную игрушку. А у кого-то, вернее в ком-то, происходит нечто такое, что изменяет всю жизнь, и тогда свершается самое главное чудо: в сердце рождается любовь к Богу, а значит — и любовь, порой жертвенная, к другому человеку, к ближнему нашему... И мы готовы простить обидчика, готовы отдать последнее, готовы… готовы… готовы… И делаем, и удивляемся, как же это просто — надо только возлюбить. А всё, что ведёт к этой любви, и есть чудо жизни...
К.В.

10

http://i044.radikal.ru/0812/0e/f0e9fff8b4d5.gif

ПЛЮШЕВЫЙ МИШКА

Рассказ-быль

Отредактировано Виктория (2008-12-22 19:14:57)

11

ЗВЕЗДА

И затейливо же Господь белый свет устроил…. Расстелил насколько глаз хватает равнину без конца, без края…. Холмами её вздыбил гребнистыми, логами изрыл болотистыми, с ручьями-протоками, осокой-травой…. Там-сям леса разбросал: ельник густой-влажный, сосняк сухой да жаркий, берёзу-ольху всякую, липу медвяную, лещину лупастую…. Птиц весёлых пустил летать по лесу, гнёзда вить да щебеты сыпать. Посредь равнины из конца в конец - точно мастер-богомаз умелый – провёл кистью певучей полную гибкую линию – река получилась. Яркая синяя река в ясный день – вся в золоте нив. Ну, василёк во ржи! Сыпанул Господь из щедрого лукошка – и пошли цветы лазоревы по лугам, разнотравье душистое, земляника-черника оврагами, брусника-малина полянами, грибная поросль крепкая во сыром бору.
  Родился Стёпка на свет, раскрыл глаза свои глупые, на Божий мир глянул – и обомлел! До чего ж хорошо-то! Жить и жить бы…. По лугам коровки ходят, помыкивают, по полям пшеница зреет-наливается. Лошадки на закате воду пьют, в речке отражаются. Рябит речка – и лошадки в воде искрой частой, мелкой крошкой  рассыпаются
  Это летом. А зимой – другая жизнь. Зимой завалит село снегом по крыши, по венцы. Не высунешься. Высунуться – дорогу тори. Это Стёпка от младенчества понял. Тори себе. Что проторишь – то твоё. Замёрз – хворосту принеси, дров поколи. Молочка – коровку обиходь. Хлебца – пашенку вспаши-засей. Уж так Господь людям учредил. А значит – не спорь. Потому как за жизнь эту - в цветах-ягодах, дождях-радугах – за неё ж потрудиться надо….
  Вот подрос Стёпка. И тогда великое дело в жизни его свершилось! Небось, думаете – царства жезл вручили? Неет! Выше бери! Штаны ему справили. От! была радость! – в штанах-то…. До штанов – кто он? Мелюзга голопузая! Братнина рубашка зад прикрывает. А то – и не прикрывает…. Летом – босиком, зимой – на босу ногу валенки, тулупишко братов, да и шапка – с него…. А как в штанах стал – всяк видит: добрый молодец! И валенки – свои, и тулуп по росту, и шапка впору. Потому как в плечах сажень, и сам – до матицы*. За одно лето таким стал. Ещё когда вешний снег начинал таять, на всех снизу вверх глядел, голову всё задирал. А как на Покров посыпался новый, крупа первая  – оглянулся на народ – только шапки увидал, и голова сама собой книзу склонилась. Так-то. Кланяться будешь чаще! Рост – он не на гордость даётся, а во смирение. Это мелочь петушится-хорохорится, о себе заявляет, а ну, как по малому росту не заметят. А со Стёпкиного росту чего о себе заявлять? И так не обойдут. С ростом таким – к людям склонись. Почтительней будь. Стёпка это сразу и понял. К добрым людям, к отцу-матушке – всегда шапку снявши и с поклоном. А уж в церковь Божью – тут что и говорить….
  Вот только хороводы эти, что после Пасхи на Светлой седмице завелись… вот там шапки он не снимал: силы своей не чувствовал. Свивала его тогда чужая, вражья сила – по рукам, по ногам, тревожила-пугала, и не было на неё управы никакой. Венками цветочными кружились те хороводы. По улицам плелись, за околицу выплёскивались, по лугам плыли, холмы обтекали. И цветы в тех венках кровь разжигали, сна лишали. Оттого Стёпка с цветами теми заносчив был. Глядел гордо, как бы нехотя. Стоял небрежно, приосанившись. Лихо шапку заламывал. Важно ус ржаной покручивал. Пошли усы к тому лету.
  Лето всё боролся Стёпка с вражьей силой и к осени вроде бы даже одолел её - с Божьей помощью-то! Помогает Бог! Вот сила та змеёй лукавой внутри у Стёпки раскручивается, а Стёпка, уж приноровившись – раз! – и в узел её завязал. Сила тогда тучей налетает, молниями гвоздит, ливнем хлещет, куда и деваться? А Стёпка - что есть духу, бегом – под крышу забьётся, дверь прижмёт да подвалит чем. А уж если  злая мощь прёт медведем рычащим, топором её Стёпка встречает. Заступом, цепом, косой, вилами. Что к месту придётся. Силы Стёпке не занимать. Горит в руках работа. И пашня пашется. И хлеб сеется. И родные довольны: в стать вошёл парень. И верно – в самую стать. Даже на хоровод поглядывать стал уверенно. Стоит себе степенно, глядит понимающе, с уважением. Усмешечка – так – лёгонькая, всего ничего…. Совсем без усмешки-то – тоже нельзя…. Красота ж вешняя!
  Только вешняя эта красота сыграла со Стёпкой злую шутку. Аккурат к Рождеству. Совсем уж примирился с красотой Стёпка. Перестал бояться да шарахаться. Распрямил спокойно плечи. Да, видать, где-то загордился. Она и подсидела.
  Зима началась в тот год ни пойми как: то снег, то дождь; то приморозит, то развезёт. И только на Спиридона лёг надёжный санный путь. И снег повалил – не продохнуть! Как будто всё, что до того удерживалось и приберегалось, разом на землю вывалилось. За одну ночь сугробы по окна выросли. За неделю – до крыши. От ветру греблёной волной пошли. На воротах кокошники кипенные налипли, под воротами гроздья жемчуга  повисли. А снег всё сыпет-подсыпает. Летят пушинки белые – в запуски играют! Как девчонки смешливые, толкаются, слепляются, в хороводы скручиваются – аж похохатывают! Весело им, понимаешь, Божий мир до краёв наполнять!
  Но к Рождеству дороги укатались, стали ровные, плотные и гладкие. Опасались в селе, со снежным заносом не справятся – справились! Стёпка и не удивился. А как же иначе? К празднику-то? Бог-то – помогает же! Дороги крепкие стали, стала и река, как литая. В одном месте только река чудила. Испокон веку так. При впадении в неё малого притока. Омут-заверть там крутится. Не хочет под лёд. Бунтует. Люди его знают, обходят, с норовистым водокрутом не связываются. А так – вся река надёжная. И дорога по ней – тоже надёжная.
  Вот по этой по дороге-то – прикатили саночки. Ничего особенного саночки. Как все прочие. Лёгкие, выписные, ладно сбитые. Подоспели саночки в самый канун. В канун из окрестных деревень, с дальних хуторов люди съезжались. Тот к свату, тот к брату, тот к куму. Прибудут засветло - и погостить-повидаться, и благостную службу отстоять-потрудиться. Последний день пребывали люди в посте – и в каком посте! Сугубом! Наиголоднейшем. Видно, с голоду со Стёпкой это и случилось.
   Голод здорово изнутри свербил. С утра-то Стёпка его вовсе даже не замечал, да и работы много было. Напоследок разбрасывали её, работу. Второпях да впопыхах: побольше бы успеть до звезды. А как обеденное время подошло – вот тут Стёпку пробрало! Нутро жгутом аж закручивалось! Выло и стонало! От стонов-воев тех голова у Стёпки кружилась, и звон в ней стоял, так что искры в глазах дрожали, а дрожь в руках искрила. А там и ноги чего-то заплетаться пошли…. А поблажек никаких – вымахал парень, не прежняя ж пустельга! Сам никогда бы поблажки не допустил: если уж себе поблажку, то что с младшеньких спрашивать? А их – вон сколько за ним следом – мал-мала-меньше – до самых голопузых. Голопузым-то – им хлебца, конечно. Брюквы томлённой, луку печёного, гороху паренного. С них что взять? А какие постарше – с тех уж спрос. Умей терпеть. И терпели. Ну, разве что самую малость, как брюхо подведёт – червячка заморят, что б не кусался. Ну, ладно – по младости. Так Стёпка-то – он второй брат за старшим. А старшего – женят после Крещенья. Мужик.
   Солнце к закату спускалось, когда Стёпка дровни из лесу пригнал, Гнедка домой привёл. Последний раз потрудился Гнедко – и хватит! Пускай отдыхает, праздник встречает. Трудяга-коняга! На все Святки дровами хозяев обеспечил. Тепло да весело дома будет! Пироги будет мать печь что ни день! Щей мясных наварит! Оно конечно – тепло людям достанется, Гнедку его не положено. Ему в конюшне сена мягкого да попоны рыхлой хватит. Не балуют зверину-скотину. Так уж заведено. Да Гнедко - всё одно - доволен. Вон как головой-то крутанул – чует дом! Сейчас возьмёт его Стёпка под уздцы, на двор заведёт, разнуздает, из избы воды ему принесёт, стоялой, не ледяной. Завтра девки лент ему в гриву наплетут, дугу разукрасят, бубенцами увесят: катанье-гулянье пойдёт. Распотешится люд - чай забор не снесут! Чего не погулять, не порадоваться? Не бедные! Умеем работать – умеем гулять! Цельный день сегодня сёстры избу мыли-убирали. Образа к Рождеству до блеска начищали. Полотенцами шитыми увешивали. Званным-почётным гостем в избу праздник идёт! Ох, ждут его! Заждались!
   Весело-размашисто Стёпка ворота распахнул,  похлопал Гнедка по крепкому крупу – что ж, мол, заходи, друг! Конь – он и есть друг, хоть и скотина! Гнедку нечего указывать – сам знает. Завёл его Стёпка во двор, потом вернулся – ворота закрыть – и застыл ошарашено…. Потому как, тут - эти самые саночки и подъехали. Как ни в чём не бывало. К соседним воротам. К Михайловой избе. Остановились. Откинулся полог. Слез с саней осанистый мужик в долгополой крытой шубе. Важно к воротам двинулся. Заколотил в них кнутовищем. Базланул мощным басом: «Принимай гостей, хозяин!». Вслед за степенным мужиком спустилась с саней куколка закутанная. Нарядная, весёлая, яркая такая куколка. Вся в красном-жёлтом-зелёном. Голова цветастым платком покрыта. А личика не видать. По самые глаза – от морозу - укрыто личико белым мягким пуховым платком. Глаза одни.  Во всю ширь распахнутые, огромные – из ресниц из чёрных, из-под бровей гнутых - синим светом горят. Вот как летом небушко в жаркий полдень. Как лён-ленок, цвет-василёк! Слыхал Стёпка, на свете лазурь-камень водится, и синей того камня нет ничего! А  вот, есть - оказывается…. Зажёгся тот лазурь-камень между белым платочком пуховым да наголовным цветным, просверкал сквозь завесу снежную - да на Стёпку и уставился. На мгновение одно. И тут же в сторону сиганул и вниз упал. Вот и всё. Спрятался – и нет. Стёпка стоит об одну сторону улицы, куколка – о другую. А между ними – снег себе сыплет. Сыплет и сыплет. Чего хочешь тут – то и делай….
    Ну… чего делать…? Уронил Стёпка рукавицу в снег, открыл рот – да и… слово произнёс. А на что ж человеку слово? Вот оно – к делу пришлось. Трепетное, робкое, короткое слово получилось: «Кто такая? Откуда?». Камень-лазурь вновь сквозь снег чиркнул. Поднялась рукавичка белая, отодвинула белый платок, белое чистое личико открыла. По обе стороны личика – ал-закат пылает; посерёдке, пониже где – маков бутон рдеет. Краше ничего и никогда Стёпка не видел. Чуть приоткрыл мак-бутон один лепесток и проронил слово в ответ – и тоже робкое, короткое - а точно колокольчик тренькнул: «С Запольного хутора, к дяде Михайле приехали…». «Далёко…»,- подумалось Стёпке, и грустно стало. Уедет – и не увидишь больше.
     Тут и сам дядя Михайло вышел. Такой же, как брат – огромный, важный. С грохотом ворота отворил – и сразу руки обниматься растопырил. Из пегой косматой бороды блеснула широкая улыбка. Забасил радостно: «Ну, наконец, пожаловал, братец родный! Заждались тебя, сколько не был-то! Уважил-утешил, не забыл! Ну, входи, не стой! Жена! Обустрой!- это он, обернувшись, крикнул; и опять к брату, теперь уж – на куколку кивнув, - а это кого ж? дочку привёз? этак выросла?! Мать вылитая!». Ненароком заметит Стёпка – от последних слов - словно вдруг плечами опал брат Михайлов. На миг один  - точно ростом уменьшился – этак сник головой. А потом – ничего. Приосанился, с довольным видом навстречу шагнул, радушно распахнул объятья. Пообнимались басовитые братья и радостно в избу  двинулись. Ну, и куколка с ними, понятно…. Не за воротами же ей стоять. Опустила голову, краем глаза метнула на Стёпку синюю искру - и совсем отвернулась.
    Пошла себе неторопливо. Пока дядька ворота закрывал, всё видна была - в алой крытой шубке разузоренной, платком повязанная – по белому полю цветы: розаны пунцовые, ярко-жёлтые лютики, васильки голубые – а вокруг, враскид – папорот-цвет – зелень-трава…. Пока совсем ворота не закрылись – всё стоял Стёпка да глядел вслед.
    Так и стоял бы. Да пинка заработал. А следом и затрещины. Вышел – гневен, скор на расправу – родный батюшка. Отходил по высшему чину. И было, за что. Гнедко-то – так и остался посередь двора - нераспряженный, непоеный, некормленый, неубранный. А лошадь – она хоть и здоровая тварь, хоть крепкая, хоть грубая – а нежная! Ей – уход-внимание требуется!
   Одно и спасло Стёпку от самых крутых мер – Праздник грядущий. Праздник-то – кто ж его кому испортит?! Кто грех на душу возьмёт? Махнул батя в сердцах рукой – да и простил.
    Заторопился Стёпка, закрутился туда-сюда. Ушибленное место потёр – и забыл: некогда! Надо и Гнедка напоить, и остатнюю работу справить, да и куколку не упустить! А ну как зазвонит к вечерне колокол, а Стёпка не успеет, не перехватит её по дороге к церкви? Не пойдёт в стороне да рядом, заглядывая в белое личико? Не отпинает прочих ребяток, кто приступить посмеет? «Только посмейте!»,- аж задохнулся про себя Стёпка. И сразу вспомнил вечного супротивника своего – Герашку, дядьки Пафнутия сынка. Задиристый-зубастый, гордячий-горластый – не давал Герашка спуску Стёпке. И Стёпка ему не давал. Так и остались оба – с малых лет до сей поры – друг другом не сломлены, не спущены. А значит – на равных.
     Вспомнил Стёпка про Герашку – засопел в гневе, покраснел и глаза злые сощурил. Даже про Рождество на минуту забыл – вот как рассердился. Но всё же спохватился, образумился: не дело – к празднику злые глаза щурить да сопеть, как кабан. Это верно – не дело. Но поторопиться, всё же, следует. И завертелся Стёпка бойко да справно! Загорелась, закипела в руках работа. Быстро-ловко всё устроил-наладил, раньше всех управился. Так что осталось время и умыться, и обрядиться, и гребешком лохмы соломенные расчесать ровно, на обе стороны.
     И когда вышла со двора Михайлы нарядная куколка с отцом да с дядиным семейством, Стёпка её уже давно у ворот ждал-выглядывал. Куколка его тоже заметила. Синий взгляд на нём приостановила и тут же отвела. Полоснул синий взгляд Стёпку наискось – и почувствовал вдруг Стёпка, что стал он теперь самым счастливым и весёлым парнишкой во всём селе. Засвистало-запело внутри его на все лады! Удаль охватила лихая-бесшабашная, так что вздумай кто на борьбу его вызвать или задеть сгоряча – разметал бы Стёпка любого противника с лёгкостью, с какою былинку скашивают, крапиву срубают!
     Вот какой стал Стёпка молодец! И плечами повёл…. И глянул независимо…. И куколка – взглянет – так сразу и видит, какой Стёпка молодец! Так и шли до самой церкви. Нет-нет – а всё друг на друга глядели: и какой Стёпка молодец, и какая куколка вся краля, краше прежнего, и платок нарядней-ярче-новей, и щёки алей, и глаза синей, и коса вослед до пят по снегу стелется, алой лентой заплетается, шитым косником завершается – сама же тугой толстой и чёрной змеёй по снегу вьётся. Никогда Стёпка такой косы не видал. Ни у одной девки. А уж на что был разглядывать горазд!
     Кабы Стёпка меньше на куколку таращился – углядел бы он Герашку Пафнутьева. Увидал бы, как Герашка тот глазами впивается в девку. Не теми - наглыми да смелыми, - с какими он на стенку биться выходит, а другими… робкими… тоскливыми… какими волк затравленный на огонь глядит… глядит – и смерть свою чует. Такому волку терять нечего. Такой волк и оттуда… из смерти… успеет зубами ухватить.
   Да… совсем ни к месту пришёлся Герашка… и со счетов его не сбросишь. Другие ребята – и хлопот никаких, а этот…. Когда Стёпка заметил его, у самой уж церкви, на крыльцо поднимаясь – ох, прижало да засосало внутри! Никакой соченьников голод в сравненье нейдёт! Десять сочельников подряд перенёс бы, лишь бы Герашка этот о другую сторону  дружно ступающего Михайлова семейства не тащился вслед, не глядел на куколку, как побитый!
   И вот ведь занятно выходит…. Сколько раз уж дрался с ним Стёпка! Сколько раз колотили друг друга, в кровь расшибали, вслякоть размазывали – а всё равно – и с расквашенным носом, и с намятыми боками – побитым Герашка не был! Нет! Не сдавался! Всё заносился-задирался-хорохорился! Выдерживал Стёпкин натиск! А тут – по левую сторону паперти, где куколка красными нарядными сапожками прошлась – сломило его…. Побитый! Как есть – побитый стоит….
     Пригляделся к нему Стёпка. Уразумел, что к чему. И тут же отмёл прочь: ни до него…. Свои дела бы не упустить: куколка идёт, не ждёт… уж и в главный придел, облаками-ангелами по своду расписанный, ступила…. Народу вокруг колышется…! Не протолкнёшься потом!
    Стёпка – протолкнулся. Не таков был, чтоб отстать. В сторонке, позади куколки притулился. Незаметнее – в тени чтоб…. Отцу с дядькой глаза не мозолить.
    В приделе куколка согрелась, шубку распахнула, с головы цветной платок на плечи сбросила. Под тёплым-цветным – второй. Тонкого шёлка, белоснежный. И повязан платок на узорный ободок. Впереди – полукругом с мысиком возвышается, яркими бусами расшитый, искусно-причудливо…. А руки тонкие… а пальцы длинные, ловкие…. Сразу видать: рукодельница.
    Постояла, поглядела вокруг куколка – поняла, где что; что к чему. На людей пооглядывалась. Заоборачивалась. Понял Стёпка – свечку хочет спросить. Дядька Михайло, вон, уж назад продвигается, несёт в кулаке зажатую вязку толстых, богатых свечей. А Стёпка – ловчей-проворней. У него свечки - давно в руках. И к куколке он ближе. Подъюлил, подкрутился – как бы невзначай перед нею встал. С улыбкой на ладони протянул: бери, мол. Как душа велит. Хошь – одну, хошь – все!
   Куколка взглянула озадачено. Поморгала глазами. Подумала. И, осторожно улыбнувшись, взяла половину.
Как велела душа. Как Стёпка и загадал. Потому как ему, Стёпке, душа так подсказывала: раз половина, значит всё у них пополам будет. «Тебя как звать-то?»,- спросил едва слышно. Куколка быстро, не взглянув,  украдкой - шепнула в ответ: «А Сосёнка…». – «Чего..?»,- оторопел Стёпка, и пятерня сама собой, ненароком, - чёсаные волоса взъерошила. Торчком встали. Куколка глянула – да и прыснула. Но – по-доброму. И посмотрела по-хорошему. Это Стёпка понял. В недоумении вихры пригладил. Только всё в голове вертелось: «Это что ж за имя-то такое? Что-то не встречал в святцах ни сосенок, ни ёлочек…».
   Так всю службу и простоял растерянно. И когда желающие к исповеди потекли – пошёл со всеми. Хорошее дело – напоследок, пред праздником покаяться-причаститься, в чистоте Рождество встретить. Да и – куколка… Сосёнка-то эта… тоже  туда же – а с ней рядом постоять тянет. Как же, интересно, батюшка грехи ей отпускать станет, Сосёнке-то? Что ж это за святая - из сосен-то которая? Ох, любопытно!
    Только не такое дело - исповедь, чтоб там узнать чего можно было. Как приблизились к аналою, глаз не спускал Стёпка с Сосенки. И уши всё напрягал, прислушиваясь. И шею вытягивал. А только – ничего-то не услышал. Подошла девица к батюшке тихонько-скромненько, личико долу опустимши, пошелестела слегка невнятно – и накрыли её епитрахилью. Вот и вся недолга.
    А у Стёпки – и без куколки заморочки имеются. Не дай бог куколке про них узнать! Отошла бы поскорей, что ли…. Господи! Ведь сейчас каяться предстоит! Ох, срам! Как же это проговорить-то всё? Ох! И зачем только…?
    Вспомнил Стёпка – и сразу вспотел, сделался красным, точно из бани выскочил…. Ох, бани эти! Верно говорят – нечистое место! Тело моет – душу мажет…. Ой… всё ближе… одного пропустил… другого… больше уж не выходит… в спину толкают… неужто сейчас… так-то прямо…?
   «Ну…, - батюшка внимательно всмотрелся в лицо ему, позвал настойчивей… да по имени, - чего стоишь, Степан? Иди уж…».
     Стёпка испуганно голову в плечи втянул, глаза от людей спрятал. Согнувшись, к аналою подошёл, к самому кресту склонился. Батюшка взглянул строго. Проговорил обыденно – и спокойно: «Всяк ни без греха. Кайся – чем грешен?». Стёпка, страшась, с малого начал: и молитвы пропускал, и отца гневил, и озорное   помышлял…. «Ещё что?», - всякий раз спрашивал священник. Стёпке уж и не вспоминается ничего, а всё о главном молчит  - мямлит пустое…. А народ стоит-ждёт, переминается. И дошло тут до Стёпки: вот он время тут тянет, батюшку стыдится, а куколка, Сосёнка-то эта, поди, глядит со стороны и думает, мол, ну, нагрешил парень! Дольше всех у аналоя!
    Перепугался Стёпка и наспех, заполошно, торопливо  всё и высказал: так и так, мол, возле бани ненароком  задержался, когда бабы парились. Идти да идти бы, не оглядываясь…. Так нет же! Согрешил, глянул. Да ещё схоронился, чтоб не заметили. Как выскочила одна, плюхнулась в снег – тут же и оскоромился. И бес потом всю ночь приступал. Тьфу!
   Священник выслушал, подумал. Помолчав, спросил: «Это зачем же тебе понадобилось?».- «А любопытно было…», - признался Стёпка. Батюшка покачал головой: «Любопытство праотца сгубило. Чего тебе мимо не шлось? Душа на грех – как муха на дерьмо…. Вот и попался! Окорячил тебя бес. Спасаться надо! Кайся да поклоны клади! Каждодневно, до Крещения, по десять земных поклонов. Потом на исповедь придёшь. А сейчас причастись! Бог поможет!».
     У Стёпки на сердце отлегло. Сразу хорошо, спокойно стало. «Ох, отработаю!- с пылом решил он,- ни дня не пропущу – лишь бы Господь простил!».
     Повеселел Стёпка. Крест и Евангелие устами тронул. В сторону отошёл. И опасливо на куколку оглянулся. Куколка в стороне возле отца с дядей стоит – лоб крестит, в пояс кланяется, смотрит на Царские врата, а краем глаза, осторожно да урывками – на Степку. Вот вроде строгая вся, а как будто из одних улыбок состоит!
     Стёпка и разулыбался…. Стоит в храме – и никак не может улыбку с лица стереть. Спохватится, приструнит себя, серьёзность напустит – а губы удержаться не могут – так и расползаются в обе стороны…. И в голове, сквозь розовый туман – счастье щёлкает!
    А чего ему щёлкать-то? Чего ему, Стёпке, улыбаться? Отгудят колокола, отзвонят праздники, отгуляет честнОй народ – запряжёт Михайлов брат лошадок, подсадит дочку в сани – и прощай, Сосенка… как доселе не видал – так и впредь не увидеть. Ведь экая даль – Запольный хутор! И Стёпкин батюшка не отпустит…. Да и Сосёнкин – не встретит….  Всё так, всё верно… а только так уж устроен молодой счастливый человек – что печаль ему пО боку. Не думает – и нет её! Святки – ни день, ни два… цельный десяток! Когда ещё кончатся! Налюбуемся, нарадуемся – всё впереди! Завтра самое веселье начнётся!
     Думает Стёпка про завтрее – а только покуда сегоднее не кончилось. Идёт время, не спеша. Тянется помаленьку. Плывёт себе служба благостная – и по словам-пениям её вечным каждый в храме судит-понимает: вот-вот… вот уж близко… ещё чуть-чуть… ещё….
    И ударит колокол, точно задохнувшись… и пойдёт звонить великие звоны… бесконечно, безоглядно, взахлёб! Дин-дон! Рождество Господне! Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума.... Расступайтесь, силы тёмные! Пришёл светлый день, светлый час, светлый миг! Явился Господь на землю – ради нас, грешных! Ради нас, детей своих неразумных… коим всё чего-то не хватает в жизни… Кому чести людской, кому казны златой, кому Сосенки-девицы…
     Так и было всё…. Превеликий звон заполнил мир вокруг! Не было сердца, не раскрывшегося навстречу ему! Как цветок раскрывается по весне – вот так! Громадная радость забурлила-заклокотала весенним потоком, прорвала наст ледяной! Что ей зима студёная?! Что морозы Рождественские?! Радость в мире – что птица, носится! Вьётся, кружится, людей будоражит! Нас бо ради родися, Отроча Младо, Превечный Бог!
    Горят-полыхают свечи, ярый воск плавится-течёт, не каплями катится – ручями бежит! Жар стоит не по-зимнему – летним венцом! - золотыми лучами по всему храму расходится! То ли солнцем, то ли звездой Вифлеемской под самым куполом зажигается! И звонят-гудят-поют колокола – неудержно! неистово! Дин-дон! Вот так….
    Всей грудью, от всей души, со всеми всклад, самозабвенно – выкликнул Стёпка заветный глас: «Величаем Тя, Живодавче Христе…». Дрогнула-заколыхалась где-то в вышине Солнце правды – звезда полуночная, та самая, с которой волсви путешествуют… путеводная, стало быть, звезда! которая ко Христу ведёт! А снизу, полыхнув рядом со Стёпкой – устремился вслед звезде – синий  Сосёнкин взгляд. Взлетел, подхватил слово девичий голос: «Нас ради плотию рождшагося от безневестныя и Пречистыя Девы Марии».
    Так они рядом стояли – и пели. Стояли – и пели. И свивались оба голоса упругими плетьми да петлями в кудель кручёную, пасму путанную, пряжу сваленную, которую вовек ни разобрать, ни расплести, ни раздёрнуть, ни разорвать! Вот как пели! Ничего вокруг не видали. Не заметили, как вдруг хмур-суров, не по-праздничному, глянул искоса Сосёнкин грозный батюшка….
    А под сводом тем временем – Херувимская песня звенела!  И свечи блистали – сотни свечей! Рассекая тьму, распадаясь лучами – яркими звёздами огоньки их сверкали. А в лучах цвели цветы и ангелы летали! И все это видели – и не удивлялись! Конечно – ангелы! Ведь Рождество!
  А потом Причастие было….  Вот когда Стёпка узнал, наконец-таки, Сосёнкино имя. Оказалось – обычное оно! И в святцах значится! И как он сам не догадался?! Знал же его! Правда, ни одной девчонки в селе под таким именем не водилось… потому и впал Стёпка в сомнение…, но сам-то – помнил… про пророка Даниила слыхивал… что пророческие видения зрил, со зверями-львами во рву пребывал и спас умным судом от клеветы и погибели прекрасную Сосанну… тамошним языком если – белую лилию….
    Белые лилии по всем по стрельчатым церковным окнам морозною выдумкой раскинули свои лепестки, наглухо сплошь заткали кристальным порохом инея, так что и ночи за ними не видать, а мерцают лилейные росчерки в отражённом свете свеч, вспыхивают и переливаются. А там, вдали за ними, в ночи дремучей, во тьме колючей – высятся, видны за деревней, стражей стоят - грозные могучие сосны. А вперемежку с ними – молодые, душистые, смолянистые – сосенки…. И горит-сияет над Божьим миром, игольчато переливает тонкие лучи – та ещё! с давних-древних пор взошедшая - голубая Вифлеемская звезда, которая светит нынче, в ночь Рождественскую, сквозь вьюги-метели, сквозь завесь снежную, каждому сердцу, человеком ли будь, зверем, деревом – на всей земле….
    Кончилась служба всенощная…. Ко кресту потянулся народ. Вперёд пошли мужики степенные, следом парнишки прыткие, после бабы разряженные, а там и девицы…. Так что Стёпке куколку пришлось у дверей подождать…. Расходились семейно. Сосёнкина родня и Сосенка при ней. И опять – в стороне, осторожно, крадучись – справа Стёпка тянулся, слева Герашка маячил. Ох, Герашка!
      Удаль Герашкину Стёпка на следующий день оценил. На улице с ним столкнувшись, у Михайловых ворот. Как только отец отпустил – сразу Стёпка со двора рванул. Налету тулуп нацепил, шапку нахлобучил. Выбежал – а Герашка уж тут…. Караулит. И чего караулит? Не ему же Сосенка в церкви улыбалась, не на него всю дорогу от церкви оглядывалась…. А может – и ему, - захолонуло у Стёпки внутри…. Нет! Стёпка ж видел! Да и не такая она, Сосенка – чтоб Герашке улыбаться! И вообще – здесь наши ворота!
    Бились долго. Крепко. С хрустом, с хряпом. Остервенело удары наносили, рьяно хвостали, напористо, по-петушиному, друг на друга кидались. По неписаному закону следовало – до первой крови на снегу. Потому как – если обоюдно носы поразбивать – это ни вашим, ни нашим. Кому такой  нужен - с лицом, как свежатина? Девок распугать?
    Однако по такому случаю, как сегодняшний – Герашка законы презрел. И Стёпка, при радостно ёкнувшем сердце – понял, почему! А потому, что – не светит Герашке это солнышко! Ему и терять нечего! С обиды-досады на Стёпку ломит! И личиком не дорожит! Что с личиком, что без него – Сосёнке он не надобен!

*матица и матища - балка, брус поперек всей избы, на котором настлан накат, потолок.

Отредактировано Евлалия (2009-01-18 16:02:59)

12

ЗВЕЗДА (продолжение)

   Потому, получив от Стёпки по носу, кровь Герашка торопливо утёр и яростней прежнего напрыгнул. Стёпка-то – ещё бы - и расслабился: думал, сломил супостата, теперь замирение. Ан, не тут было! Но прыжок Герашкин не прозевал. Вывернулся, отбил наскок. Опять рассекли морозный воздух два стремительных и жарких тела, сбились в едином ударе. Растрепались тулупы, в снег слетели шапки. Глаза в безумной остервенелой мути, и зубы оскалены-стиснуты. Облако пара поднималось над горячими головами, красными от напряжения лицами. По Герашкиному – струилась кровь. Сквозь эту кровь – весь в удар он вылился! Теперь Стёпка в скулу получил. И опять замирения не вышло! Обоюдная ненависть захватила обоих. Никогда такой огненной не было! До сего дня – чего им делить было? Славу людскую? Так и без неё каждый себе цену знал. И так – все другие ребятки опасливо на них косились.
      За Михайловым забором обреталась причина и даже в окошко не выглядывала – на доблесть-стать полюбоваться. Причина не выглядывала. А Михайла выглянул. После чего брата в бок потолкал. Сосёнкин батюшка посмотрел и - чернее тучи - давай шубу напяливать. Грузно топая, попёр из тесовых ворот – медведь медведем. Следом – брат, Михайла, дому хозяин.
Не успели ребятки бедовые на скрип ворот обернуться – обрушился  - без разбору, сразу на обоих – кнут безжалостный. Вкривь и вкось, да на обе стороны -  разметал незадачливых соперников, расшвырял драчунов-буянов. Мальчишки присмирели: не посмели Сосёнкиному батюшке перечить. Взглянул девушкин родитель на разбитые кровавые их рожи – аж плюнул с досады! Пошёл ругаться гневным басом: «Это что ж творите-то, да на святой день?! Да под чужими воротами?! Вооон… хороши… смотреть пакостно! И чего сцепились-то?! Чего не поделили? Тут вам делить нЕчего! Тут девица просватанная…».
     Сказал так, зыркнул сердито на парнишек, хлопнул рукавицей о рукавицу, снег стряхивая – и кнут за пояс заткнул. А Михайло, своим – напоследок погрозился: «Вот отцам-то выговорю! Пусть знают!». Повернулись братья солидно-неспешно – и только ворота за ними стукнули и закрылись – как раз перед двумя хлюпнувшими носами. Оба мальчишки как стояли – так и осели. Прямо на заляпанный красными точками, затоптанный, раскатанный и донельзя изрытый снег.
    Сразу исчезла вражда, отошла ярость – приступила тоска смертная, обоюдная. Скосил Стёпка глаза на Герашку – и пожалел его: на грязном сером лице блестел и наливался алым соком бесформенный нос, и стылой зимней полыньёй неподвижно, точно незрячие – гасли глаза. Это Герашкины-то – которому и не светило от Сосенки…. Чего ж тогда о Стёпке говорить…?
        Стёпка - белый мир вокруг оглядел… снег замаранный внизу, под собой… снег нетронутый, чистый, пушистый – на заборах да крышах… оглядел деревья, в которых каждая веточка, каждый сучок – укрыты-обёрнуты в нежный, белый, искрящийся радужными блёстками пух… и понял, что глядеть в этом мире - нЕ на что…. Всё! Вот те и Святки долгожданные…. На что они теперь? Не будет ни катанья, ни гулянья, ни глаз синих, ни платочка цветастого…. Надо же…? Просватанная….
    Ах, как весело да радостно бегалось Стёпке с горки – на горку, с Сосёнкой за руку! – в мечтах пустых! Как вёртко выводил он салазки, обводя бугры-рытвины, ухабы-колдобины – с Сосёнкой с крутого берега на лёд съезжаючи! – всё в мыслях недалёких! Черпать бы им пригоршнями смеху-хохоту, звонкой удали, сердечной тяги…. Какая ж тяга-то? – когда просватанная?
      Стал Стёпка про это думать. Погано про это думать – а никуда не денешься: из головы нейдёт…. Сперва думал, как увезёт свирепый батюшка дочку обратно, на Запольный хутор, а она, бедненькая, будет всё оглядываться: Стёпку глазами искать…. Тут к глазам Стёпкиным – волнами вода попёрла, только и успел от Герашки отвернуться. А мысли не ждут – жгут! Сами идут, наплывают. Рисуется Стёпке жених неведомый. Приезжает он к Сосёнкиному двору разбойничей тёмной ночью, на чёрных обугленных санях с похоронным звоном. Сам – чёрен, как сажа, костляв, как остов. Глаза злые, вместо зубов – собачьи клыки оскаленные, вместо доброй речи – рык звериный, шип змеиный. Совсем худо Стёпке тут стало. А Сосёнку жалко! – невозможно! Как представил, что сажает этот жених белолицую румяную Сосенку в свои покойницкие сани, свищет пронзительным свистом своим вороным, хрипящим, огнедышащим коням и с милой земли взвивается чёрным крутящимся смерчем в мрачное беззвёздное небо – ой! резануло нутро! боль насквозь прожгла – что ни дохнуть, ни выдохнуть – только просипеть задавлено….
   Так, задавленный – Стёпка молча кивнул неподвижному, точно замороженному Герашке – и, не оглядываясь, к себе на двор поплёлся….
     Дальше – что ж?
    Всё падало из рук. За что ни возьмёшься – криво-косо выходило…. Гнедка напоить – воду пролил. Хомут приладить – поскользнулся на той воде, об ведро споткнулся. Отец поглядел-поглядел… на ловкость сыновью, да на личико попорченное…. Головой покачал, но в честь праздника от управы воздержался.
    Меж тем семья к выходу готовилась. Достойному.  Честь по чести чтоб. Всем известно: каковы сани – таковы сами. Так вот чтоб – сани были под стать коням, кони – под стать саням. И все вместе – не хуже самих. То есть, празднично разубранных хозяев: батюшки в крытой синей, добротного сукна, шубе; матушки – в шубе тёмно-малиновой, по полам да бортам узором – греческим плетеньем украшенной, да тем же плетеньем расшит кокошник, да сверху убран платом чудотканным; старшего брата – выше отца вырос, тулуп ему коротковат, пока не крыт, к свадьбе новый справят, но всё равно видно, что молодец! Сестёр, что в невестную пору входят: старшей покрыли шубу ярко-жёлтым весёлым сукном, вот уж нарядница! Красный в жёлтых и рыжих цветах плат сверху! У младшей пока шубка некрытая, невзрачная, зато голубой с белыми цветками платок летним небушком смотрится! Успеет, подрастёт ещё! Прочие младшие одеты тепло, в тулупы со старших, вот и будет с них: голопузые ещё штанов не заработали! Сани мехом устелены, в меху все и сидят! Кому погреться – ныряй в меховую полость!
     Стёпка тоже был бы недурён, кабы ни скула вспухшая…. Одет справно, тулуп братнего поплоше, но тоже добротен. Сошьют брату шубу – Стёпке его тулуп достанется. Хотя Стёпка брата повыше, и тулуп ему ещё короче придётся. Ещё сегодня утром Стёпка печалился, что тулупом он бледноват, и Сосенке в красной шубке, глядишь, нерадостно будет с ним бегать…. В какую шубу, интересно, облакается её похожий на чёрта жених? Если в чёрную, сажей крашенную – так чем он, Стёпка, хуже? У него тулуп к празднику мелом белён! И мертвецким обличьем он Стёпку не краше, хоть и велел батюшка Стёпке личико рукавицей прикрывать….
     Ну, собралось, наконец, семейство, уселись в крепкие широкие сани, расшитыми полотенцами по бокам уложенные. В сани впряжена добрая тройка, коренным – Гнедко. По селу проехались с гиканьем и свистом: знай наших! На площадь храмовую выехали на всеобщее поглядение. Себя показать – других посмотреть.
     Повёл Степка глазами… посмотрел. Дядьки Пафнутия семейство залихватски из проулка вылетело. Тоже все разряжены, дуга в рОзанах-лентах. Герашки в санях не видать… а! вон рядом с санками бежит, коней бережёт, набекрень одетой шапкой подбитый глаз прячет, в поднятом вороте нос хоронит. В сани не посадили – видать, наказали…. Так ведь и Стёпке батюшка велел почаще из полости выпрыгивать: нечего коней укатывать при такой роже!
      В другую сторону покосился Стёпка… вон они! Михайло с роднёй…. Оба брата в санях… и хозяйка с ребятами… а рядом с хозяйкой шубка алая, личико белое, цветастый плат…. И тоже вокруг всех разглядывает. Ненароком съехались близко – тут и встретился Стёпка с Сосенкой взглядом.
    И взгляд тот – оторвать никак нельзя было. Стёпка себе ещё дома обещал – при виде куколки не таращиться на неё. Незачем! Жених у ней! Так и выводил себе мысленно беленькое Сосёнкино личико рядом чёрным рогатым козлом….
    Но – обещать обещался – а не вышло. Тут же и уставился. То есть, виду-то старался не подавать, от грозных отцов таясь, шапкой прикрывшись. Баранья шапка свисающими лохмами  лицо завешивала, а сквозь них зорко и жадно высверкивали светлые Стёпкины глаза. И били калёными стрелами – прямо в Сосенкины, лазуритовые. Сосёнка тоже украдкой взглядывала. А когда сани разъехались, пару раз обернулась проворно.
    Со всех сторон съезжались сани на площадь при церкви. Место открытое, широкое, на высоком берегу, по-над вольной рекой…. Белый снег быстро укатался  полозьями: сперва в полоску, а там и в клетку... а, повременя – и вовсе крошевом-месивом. Лихо прокатывались сани, бойко бежали кони – кони гнедые-вороные, каурые, с расчесанными плетёными гривами, с яркими лентами, в бубенцах гремучих-звенячих. Дуги гнутые-резные, сани расписные, лёгкие-подрезные, широкие да развалистые…. Люди весёлые, девки румяные, ребята прыткие…. Вот уж радость очам, душе утеха! Смотрит Господь с небес высоких на детей своих одобрительно-ласково…. В светлый праздник грех кручиниться!
      Стёпка и не кручинится. Так… грустит по-тихому. Потому как – грустно-то - грустно – а… весело! Потому как – Сосёнка из Михайловых саней оглядывается! Потому как – хоть не брезжит надежда, не плещет крылами лебедиными – а всё ж… где-нибудь - да есть!
   Весело на Святки – и ничего тут не попишешь! Ведь  это поначалу сельский люд погордился-то! Проехался спесиво-чопорно, достаток напогляд выставил…. Потом-то – позабыл пустое! Молодёжь из саней горохом высыпала, пёстрой рябью к реке скатилась! Разноцветной вьюгой закружились ленты ледяной круговерти на льду. Пошло катанье лихое, гулянье бесшабашное, смехи-хохоты…. Откуда ни возьмись – появились вдруг салазки лёгкие и с уханьем-визгом с крутого берега покатились…. Вмиг отладилась звонкая  дорожка ледЯная, и по той дорожке на ножках… а то не на ножках – на карачках, сидя-лёжа, плашмя, кувырком! – неважно! единым клубком – сорвалась со свистом целая лавина храбрых до одури ребят да девчонок. С размаху, ухарски – с обрыва на лёд, а там – стремительно по льду, и - чуть ни до супротивного берега! Во! как разгладили блестящую тонкую стрелку! Как скатились – разбежались, рассыпались ярким крошевом по белому полю! И - полетели друг в друга бойкие тугие снежки!
   На буйную молодость почтенные отцы семейств, при конях-санях, с усмешкой поглядывали и головами покачивали….
    Вон и Сосёнка покинула отцов присмотр. Пожалел батюшка дочку в праздник печалить, отпустил порезвиться. Сосёнка от счастья себя не помнит, раскинув руки, радостная мчится, под белыми валенками снега не чует! Улыбка белоснежная семидневным месяцем, щёки двумя солнцами закатными, позади – с хлёстом, по воздуху - чёрная коса, как змей, летит. За косой – языком пламенным – алый косник вьётся. Вихрем в девичий шумный ворох ворвалась.
    Посмотрел на это Стёпка – и вдруг забыл про жениха. Забыл – и вроде и нет его….
   И тогда (когда забыл-то!) – ох! внутри встрепенулось всё! Таким удалым себя почувствовал! – что вот весь хоровод бы сгрёб, узлом завязал бы – и к Сосёнкиным ногам так и ухнул со всей щедростью! Вмиг ловким-юрким стал, салазки спрятанные  выпростал, кручёной витиеватой петлёй вихрем на них проехался, пред Сосёнкины очи предстал – гоголь гоголем! Очи Сосёнка подняла – и сразу сник гоголь…. Сразу глаза Стёпкины просительно, осторожно глянули: «Поедем, а?». Другая девка была бы – и думать не стал: дёрнул за руку, в санки плюхнул и – с горы крутой, что буран степной! Нет! Не охальник Стёпка, и не срамник, парень скромный – но ведь весело же! И девкам – им тоже весело! В игре, в озорстве – худого нет, когда праздник…. Нравится девкам – когда их ловко с гор катают! – это уж Стёпка понял! И прокатить Сосёнку – в мечтах исскулился весь! Вот и подал салазки – как барыне-сударыне-царице, склонившись-павши – мол, будь воля твоя! – а там и распахнувшись открыто, плечами разведя – вот! весь твой! Затаив дыханье, ждал – как? согласна ли?
     Сосёнка замерла слегка, постояла, поглядела на Стёпку внимательно – да и улыбнулась! У Стёпки на душе отлегло. Тут и думать было нечего – а скорей Сосёнку в санки усадить да рвануть с кручи береговой со всей удалью свистящей, так что брызги слёз из глаз, да сердце из груди!
    Рухнули вниз, прямо с откоса, точно ветром подхваченные! Всего было полно – визга-хохота, вихря снежного, личика нежного, огня в очах, заполошного дыханья…! Ох, вылаживал Стёпка саночный ход! Ох, выделывал кренделя-выверты! Ну, а как же?! Надо – чтоб у девчонки дух захватывало! Чтоб от восторга нутро наружу рвалось!  Надо так – чтоб вроде как на волосок от смерти она была – а Стёпка вдруг возьми да и выручи её! А если тихо-мирно девчонку катать – так это она и без Стёпки покатается…. На что тогда он ей?
     В первый раз съехав в кручи – едва отдышалась Сосёнка. Широко распахнутые глаза – в синих брызгах, сама вся в снегу запорошена. Еле-еле стиснутые пальцы разжала – так со страху вцепилась в Стёпкин тулуп. Хочет слово молвить – а ни звука не может…. А потом – ничего. Засмеялась – и осмелела. Страшно – а хочется! И сама стала Стёпку подбадривать: «Давай ещё!». Стёпку уговаривать не надо. Он звончей прежнего салазки с горы спустил. Так – что у Сосёнки визг со всхлипом перемешались, и чуть ни вжалась во Стёпкин тулуп. И опять – хохочет-заливается: «ЗдОрово! Ещё!».- «Ещё – так ещё!». С третьего раза – счёт потеряли. Бегом – вверх, с разлёту вниз! Жар и холод! Рвётся дыхание, голова кругом идёт! Снег от санок – бурунами пенными летит! «Нравится?!» - «Нравится!».- «Нравлюсь?!». – «Нравишься!»….
      Тут Стёпка вдруг санки остановил. На смеющуюся счастливую Сосёнку в упор уставился.
      «Слышь? Сосенка…,- помолчав, проговорил,- а верно это? – что жених у тебя?». Сосёнка глазами хлопнула и смеяться перестала. Задумалась на миг. Потом кивнула: «Да…». Стёпка помрачнел. Прикусил губу. В сторону сощурился. Подождал. Сердце унял. Ком сглотнул. Выдержал тон.  Когда на Сосенку вновь взглянул – холодная сталь в глазах блестела. Спросил не спеша, с достоинством: «А чего со мной катаешься?». Сосёнка поникла чуток, ресницами поколыхала, носом хлюпнула, плечами зябко поёжилась. Ответила тихо, растерянно: «Да я… забыла чего-то…». И быстро, искоса – глянула на Стёпку. Глянула – и вдруг, не удержавшись, – как улыбнётся! Стёпку точно обухом шибануло…. То ль стоять ему – то ли падать…. То ль плакать – то ль смеяться…. Решил он покуда с этим делом не торопиться…. Потому как – помереть успеется, а пока - поговорить стОит…. Что это за жених такой – от которого, с кручи катаясь, не помнят?  Так и спросил: «Кто ж он? – жених-то твой?». Сосёнка, задумчиво вдаль прищурившись, пробормотала нЕхотя: «Из Соликамских… вроде, зажиточная семья и с батюшкой свои… в купцы выходят…». – «Ишь… в купцы…,- неприязненно скривился Стёпка и, окинув взглядом девку, усмехнулся, - купчихой будешь?». Сосёнка всхлипнула. «Нравится – жених-то?»,- продолжал допытываться Стёпка. Девка плечами пожала. «Ну, так – чего? – напористее потребовал Стёпка, - ты уж отвечай: либо люб, либо нет…. Чего думать-то?». Сосёнка вдруг подняла на парня доверчивые глаза. Проговорила, точно оправдываясь: «Да откуда ж я знаю? Я ж его ни разу не видала…».
     Медленным широким движением Стёпка заломил шапку и сдвинул на ухо…. Озадачено лоб потёр. Воззрился на девку изумлённо – и расплылся в ответной растерянной улыбке: «Вон что…». Сразу так смешно сделалось… что не выдержал – расхохотался, да  и хлестнул со смаком по валенку верёвкой от санок. С оттяжкой, прицельно хлестнул – сладостно! Тряхнул головой – с шапки снег сбил. Полетел снежок с сухим шелестом во все стороны…. Огляделся Стёпка, покрутил головой – и сразу в глаза сугробы окрестные тыщей искр – блескучих, многоцветных – ударили…. Снег вспыхнул цветной гранёной крошкой, отражаясь от зимнего солнца, посылая ответно нестерпимые лучи, так что очам больно…. Ну, и пусть – больно! Зато – красотища кругом какая! Это ж какая в мире благость ненаглядная! Какая ж лепота!
    Рядом сурово снежок скрипнул. Саночный полоз прохрустел. Обернулись Стёпка с Сосёнкой – в двух шагах стоит насупившийся Герашка, исподлобья бычком упрямым смотрит. В рукавице сжимает да зло покручивает вервие. От санок. Сосёнку катать….
     Сердит Герашка – а Стёпка и сердиться-то на него не может. Потому как – невозможно согнать с лица счастливую улыбку. Растянулась, вишь, во весь рот – и нет с ней никакого сладу. Цветёт себе, что рОзан алый – и не сжимаются кулаки, не напрягаются плечи, не заводится душа гневом праведным: мол, опять ты на нашей улице?!
     Так, с улыбкой, молчком - подтолкнул Стёпка Сосёнку в свои салазки и, враз оттолкнувшись, вспрыгнул следом… уже сквозь свистящий снежный поток Герашке рукавицей махнул.
    Герашка не отстаёт. Тут же вслед – обрушил с откоса лихие санки. Слёту, вёртким изгибом – объехал Сосёнку, из снегового вихря крикнул во всю глотку: «Со мной катайся! Гляди – как!». И пошёл выделываться, выкручиваться среди ледовых уступов. Чиркают по ним санки полозьями, проносятся по воздуху, а обратно, в снег, опускаются плавно да мягко, по-кошачьи. Ловок, что говорить!
     Ловок-то, ловок – да я тебя не плоше! Щас! – покажу тебе блеск алмазный! Внизу, на льду речном, далеко Герашка пронёсся, удалью хвалясь. А Стёпка, уже наизлёте, санками круто в сторону вильнул, сугроб боднул, Сосёнку перевернул. Ну, во-первых, чтоб самому с Сосёнкой перевернуться. Во-вторых, торопливо девку подхватив, скорей наверх её потащил – чтоб Герашка встрять не успел. «Гляди! – жарко пообещал девке, - вот уж проедемся! Только не бойся!».
   И проехались…. Прыгали санки по мёрзлым буграм, как рысь за глухарём, горностай за белкою. В мути снеговой петли вывёртывали - точно в цель приземляясь, не кренясь, стрелой проносясь, махом ледяные вершины пересчитывая. Снеговой вихрь ударял в лицо и вышибал слёзы. А уши пронзал свист ветра да истошный Сосёнкин визг.
     Уже внизу, аж у другого берега, надолго задержались: насмерть перепуганная, обмякшая Сосёнка расслабленно всхлипывала у него на плече....
     Виновато и участливо бормотал Стёпка успокоительные слова, отряхивал с алой шубки снег, утешал-оглаживал, сбросив рукавицы и, волнуясь, всё смотрел, как дрожат и слабо роняют жалобные вздохи приоткрытые маковые губы. Как вглотнул эти губы в свои – и сам не понял. Уста в уста впились жадно – точно жаждали-алкали да вдруг к струе припали…. Пошла горячая струя разноситься от жарких уст в грудь, к сердцу пылающему, к рукам цепким, к ногам бойким…  А кругом - снег бел-чист, и река широка, взору раздолье. Ахнула Сосёнка, от Стёпки дёрнулась. Поднял Стёпка глаза: стоит на далёком, на высоком, на крутом берегу хмур-гневлив Сосёнкин батюшка и кнутом грозится.
     Дальше – что ж? Потекли вдвоём, не особо торопливо, грустно переглядываясь, по следу своему санному, по полю катаному – назад, через ширь речную. Медленно, обойдя с покатой стороны, забрались на откос. Предстали пред очи родительские. Глянул отец мрачной неясытью, кнут в руке так и заходил ходуном, сквозь зубы процедилось шипенье досадливое. Однако ж  – от расправы над Стёпкой Михайлов брат воздержался: тут же, рядом с Михайлой, стоял Стёпкин родный батюшка и брови супил, и – стало быть – сына бить - ему, а не соседу. «Ох…,- с тоской подумал Стёпка,- а ну! как Сосёнке достанется?! Ишь… так и дрожит кнутовище в сердитых пальцах!». Только – не спорят с отцами. Потому – как зыркнул на дочку Михайлов брат – дочка робкой цыпочкой к нему подсеменила. Глазки опустимши – пред ним стала. Отцовы глаза трескучим морозом по девке щёлкнули. Ох, страшен, видать, в гневе! Только и сумел Стёпка – что проблеять жалобно: «Не тронь, дядько! Всё – я виноват…». Дядька и не взглянул. Хвать дочку за рукав – и к дому потащил. И – понятно – оттуда больше не выпустит….
     Проводил Стёпка зазнобу убитым взглядом – и простился. - Прости-прощай, краля ненаглядная,- сказал себе. - Не будет мне больше ни Святок ярких, ни дней весёлых, ни какой-никакой на свете радости…. Отцова крепкого кнута как не заметил, на двор поплёлся, понурясь. Туда-сюда во дворе потыкался - отец взашей в балагушку загнал, в руки Псалтирь вручил, урок дал: «От сих до сих прочтёшь…», а сам - вон. Напоследок только пригрозил: «Смотри у меня!».
    Почитал Степка…
не так – чтобы совсем нет…
чтец он так себе, но буквы складывает… кое-как одну Славу одолел…. А как одолел – вдруг осенило его: наказал отец Псалтирь читать! – в балагушке сидеть – не наказывал! Чего ему в балагушке читать? Можно и во дворе!
    Сказано – сделано! Закутался Стёпка подобрей, раз не бегать ему, а на месте толочься – и с книгой раскрытой во двор вышел. Принялся читать – начал ногами притоптывать. Потопал-потопал – шагами пошагал. Сперва налево. Потом направо. Потом прямо. Потом до ворот. Дошёл до ворот – а там и за ворота…. Ну, а как вышел из ворот – чего ещё пяток шагов не сделать? Улицу-то пересечь…. До Михайлова двора…. Там – два окошка на улицу глядят….
    Ходит Стёпка под Михайловыми окнами и Псалтирь вслух читает-старается. Надо складней читать! – а ну! как Сосёнка услышит?! Знал бы, что так придётся – загодя старательней бы учился! Соломки бы подстелил! А то – приходится теперь: веди, аз, добро, есть…. А как бы мог! – кабы трудился сноровистей…. Послушаешь, как попович читает… особо, шестопсалмие… уж так прискорбно… уж так небесно-туманно… грустной речкой речь льётся… печалью сердце наполняет… сразу - так жаль утраченного Рая! – что слёзы просятся из очей! Вот бы так читать! Да разве по слогам слезу выжмешь…?
   Думает – а сам всё твердит: «…да рАдуется землЯ, да веселятся острови мнози…», всё топчется, с ноги на ногу переступает… всё поскрипывает подшитыми валенками, похлопывает то одной рукавицей, то другой – по бокам, по плечам, чтоб потеплей было да порадостней… потому как – радость – она не умирает! Отойти может, с очей сокрыться, совсем человека покинуть – а вот умереть – никогда! Только с тобой вместе! Потому – всегда ждёт её человек! Даже – когда вроде бы – и ждать нечего….
    Ждал-ждал Стёпка – и дождался. Слабо шевельнулась занавеска, тускло блёстнула лампадка, едва слышно, сквозь заиндевелое оконце донеслось до Стёпки приблизившееся чтение: «Господь воцарИся, в лЕпоту облечЕся …».
    «Вот как, - мелькнуло в голове,- и ей, значит, урок дали…». Стал Стёпка под самое окно. Воровато оглянувшись (нет ли бдительных), вспрыгнул на завалинку, быстро Псалтырь пролистал, отыскивая нужное место. Почти прижавшись ртом к ледяной глади оконца, громко-складно, как попович, прочитал: «ВоздвигОша рЕки, Господи, воздвигОша реки гласы своя…». И в ответ девичий голос к нему подстроился: «ВОзмут рЕки сотрЕния своя, от гласОв вод мнОгих…».  А Стёпка точней приладился: «Дивны высотЫ морскИя, дивен в высоких Господь…». И вдруг оборвался голос. Враз поднял парень взор от строк – сквозь оконную наледь туманится личико Сосёнкино, и глядит-вперяется-светится взгляд, словно дивная волна морская….
     Чуть приоткрылась створка на самом верху окна, вырвалось оттуда на мороз горячее девичье дыхание, вслед на ним горестные слова вылетели, голосом дрогнувшим оброненные: «Не пустит меня  батюшка…. Не увидимся больше…».- «Так мы ж – видимся! – задорно моргнул Стёпка, подтянувшись к самой створке, и утешил ласково, - не печалься! Может, ещё простит да выпустит…?». Покачала Сосёнка повязанной платочком головой, грустно выдохнула: «Увезёт меня завтра батюшка. Довольно, говорит, погостили. Дядька Михайла отговаривал сперва, а теперь кивает. Хозяйство на работника осталось без пригляду. Да со мной тут ещё заботы…». Стёпка помрачнел, уронил голову. А потом головой тряхнул – и опять улыбнулся: «Не кручинься! А ну! – раздумает ехать?! А ну! – метель взыграется?! А ну! уговорить сумеешь?! Поди, поможет Господь?! Просись завтра на литургию остаться! Скажи, напоследок…! помолимся… а там и ещё что придумаем! – и, снизив голос, добавил осторожно, - мне ведь – даже на службе поглядеть на тебя – и то радость…». Сосёнка порывисто схватилась руками за створку. Из маковых губ вырвалось: «Не хочу уезжать я! Стёпка! Как здорово мы с тобой на санках катались! Как весело с тобой было! Неужто никогда больше не повторится?!». У Стёпки от слов таких внутри захолонуло. Захотелось кинуться куда-нибудь… да хоть куда! Вон - под кнут соседский… авось смилуется… коням под копыта… возьмут вдруг да встанут-упрутся, с места не сдвинутся… слыхал про такое Стёпка… на тех местах потом храмы воздвигали… а Стёпке – всего и надо-то – чтоб девчонку не увозили! 
    Вместо кнутов и копыт – кинулся Степка всей грудью к мёрзлой створке, пылким дыханьем обжёг, жаркой речью опалил: «Слышь…? Сосенка зелёная! текучая смола золотая! живица душистая, солнца цвет! Не увезёт тебя батюшка – вот те слово моё! Сделаю… сотворю чего… чтоб осталась! Вот увидишь!». И ведь сам верил в тот миг, что сотворит… сделает! И сам… и Сосёнка – вдруг тоже поверила! Дрогнуло за тусклой наледью печальное лицо, в глазах искры пробежались, уста взволнованно приоткрылись! Выплеснули вздох: «Сделаешь?!». И не стала спрашивать – как… поскольку, и так ясно: если человек тАк обещает – то… сделает! А уж – как? – сам знает….

Отредактировано Евлалия (2009-01-18 16:34:18)

13

ЗВЕЗДА (окончание)

Как? – Стёпка всю ночь голову ломал. Всё сено на полатях изъелозил, братьев-сестёр истолкал, жбан воды чрез себя процедил…. В смутном, настигшем, наконец,  его сне всё ответа искал, видения всякие за явь принимал. То чудилось, что заклинило Михайле ворота, замок на них насажен этакий-невиданый, затейливый-загадочный, что никак невозможно отомкнуть его, ворота отворить да лошадей вывести! То мнилось – из села их - нетути дорог! Все, какие до сей поры были – вдруг ни с того, ни с сего, в одну ночь – крюками закрутились и, выбежав с одной стороны села, огибают его и забегают с другой…. И уж совсем напоследок, когда скупо забрезжило в окошко – приснилось и вовсе что-то несусветное: вроде, чёрный вран над селом кругами летает и грязными словами ругается вовсе не по-птичьи. Пригляделся Стёпка – и догадался, что не вран это никакой, а жених Соликамский! Ишь! Разлетался, зверюга! От! Я тебе! Пустил Стёпка в жениха калёную-перёную стрелу – и сбил его наземь. Грянулся ворон недобитый, дёргается, пробует на крыло стать – не тут-то было! Кинулся Стёпка сверху, придавил животом, ухватил за тощую щею – и с торжеством собрался, было, на Михайлов двор представить: вот, мол, полюбуйся, соседушко, с кем породниться мыслишь! Только не вышло яркого шествия… проснулся Стёпка.
   Проснулся – чуть с полатей не рухнул! Рассвело! А ну! уедет Сосёнкин батюшка! Господи! Спаси-помилуй!
     Как попало – натянул тулуп, с полатей ссыпался, ногами в валенки юркнул – кубарем из балагушки выкатился. На лету пятернёй волоса расчесал и пригоршней снега лицо умыл. Выбросился за ворота….
     Ожидал сани впряжённые увидать… лошадку нетерпеливую под дугой… сборы, хлопоты, проводы… а то – и Сосёнку… хоть свидеться на прощанье… не сдержал Стёпка слова – а поверила девчонка! Значит – виноват пред ней… совестно в глаза глянуть – да только всё равно хочется….
    Постоял Стёпка в воротах, глаза продирая…. Всё никак не мог понять, что ж это за притча такая…. Чиста-бела улица, сколько глаз хватает… Сыпет-посыпает её частый снежок…. Что налево, что направо, что прямо…. Ни саней, ни лошадок… ни следов, ни полозьев…. Крепко заперты Михайловы ворота, и налип на них поверху снежный гребень. Снегом полнятся сугробы вокруг, хмарь тусклая с небес нависла. Вчерашний яркий морозный день - влажным, серым сменился, блёклой тучей закрылся…. И ничего в нём не ясно…. Где – гости-то Михайловские?
    Может – и правда – чудо свершилось, и по какой-то причине задержался у братца Сосёнкин батюшка? Передумал, там, занемог… а то – и к обедне уговорился…? Стёпка даже не решался такому счастью поверить. Как же разузнать чего? К Михайле на двор сунуться?
    Походил Стёпка вдоль Михайлова забора. Щелей никаких. Двурядный горбыль. На забор цапанулся вскарабкаться – пёс забрехал. Погодя – стукнула дверь, под тяжёлой поступью снег проскрипел, калитка отворилась. В снежной раме её обрисовался сердитый Михайла. Рявкнул свирепо: «Чего под забором шныряешь? Вот я тебе!». Недосуг было Стёпке пугаться – скорей бы про племяшку Сосёнку спросить! Тут ли они с батюшкой – или не тут? Дерзнул, спросил. С низким поклоном и словом учёным... это те не по-пермяцки…. Даже из псалтири чего-то вкрутил…. Глянул Михайло исподлобья, выдыхнул клокочущую струю пара и в угрюмом молчании хлопнул калиткой. Ишь! Знаться не хочет….
     Обиделся Стёпка. Не то – чтобы совсем обиделся… не до обид здесь… скулит сердце – а всё остальное по боку…. Всё пустое, всё долой да мимо! Одно лишь печёт: невтерпёжь! вынь да полОжь! Сосёнку-девчонку  весёлую, синеглазую! И любой ценой узнать про неё надобно!
    Принялся Стёпка узнавать. Сунулся к одному, другому, третьему. С дальнего прицелу, осторожно, не напрямую. Сосёнку вопросами не поминал – поминал брата-гостя Михайлова. К родному батюшке окольно подъехал. Братца попытал. К матушке приластился. Всех соседей по очереди обежал. И нарвался под конец на Герашку. Хотел сперва обойти его. Разбирайся с ним! Свои заботы торопят! А потом подумал-подумал… и подошёл. Его спросил, не таясь. Чего таиться? Не дурак, поди, Герашка: ещё, вон, нос не выправился….
   «Слышь…? Герашка! Увезли Сосёнку – али нет?».
Герашка нахмурился, досадливо взгляд в сторону отметнул, сердито дёрнул ртом: «А… с тебя - тоже толку чуть…?». Помолчав, угрюмо добавил: «Думал – хоть ты знаешь…. Не устерёг, значит? Чего ж ты? Ворота в ворота…». От слов Герашкиных почувствовал Стёпка такой стыд, такую боль – что, кажется, помереть легче…. Чтоб не так душу жгло – через силу бормотнул первое, что в голову пришло: «Ты – чего? – знал, что ехать собрались? Откуда?». – «От чуда-юда!»,- вскинулся Герашка и опять голову уронил. Потухшим голосом устало бросил: «Вечером батя с Михайлой потолковали… а я рядом прошёлся…».
    Ребятки растерянно топтались посередь улицы. Неведение терзало. Но – оно же и вселяло зыбкую надежду. Упрям и строг Михайло. Если что решил – так решил, от своего не отступится. Ежели братец в эту породу – кто ж его уломать сможет? А всё ж….
    А – всё же – не было на заре лошадки у ворот! И снег ни в миг усыплет след: какое-никакое время надобно!
    Герашка пошмыгал носом: «Ладно… если задержались – так сегодня уж в путь не двинутся… Так что – прощевай пока… мне недосуг. Батя на мельницу за помолом посылает. Нынче наш черёд». Герашка сухо кивнул Стёпке и, не оглядываясь, пошагал к своим воротам.
     Вскоре ворота раскрылись, и Герашка, почмокивая и понукивая, выехал из них, привстав в санях, запряжённых пегою кобылой. Он с достоинством проследовал мимо истуканом стоящего, а потому изрядно заснеженного Стёпки, и, приостановив лошадь, буднично предложил: «Ну, чего? Садись – подвезу до двора. По пути же…». Стёпка вздрогнул, отряхнулся от снега – и не отказался…. Чего, в самом деле, долго помнить…? Ну, побились… ну, случается… может, ещё случится… но сейчас-то – замиренье. А значит – пустое  прочь! Забыли и отбросили.
    Сани были щедро завалены сеном. Из-за снега. На обратном пути – мешки укрыть. А пока – самим проехаться - любо, дорого, мягко, вольготно. Стёпка прокатился в Герашкиных санях до своих ворот, лениво перекидываясь с ним редкими словами,  и бормотнув на прощанье невнятную благодарность, спрыгнул в снег. Оба – и Герашка с саней, и спешившийся Стёпка – внимательно вгляделись в непроницаемые Михайловы окна, поизучали заснеженные ворота и забор. После чего со вздохом отвели взор. Герашка, не спеша, поскользил дальше, а Стёпка печально ткнулся к себе на двор.
    Во дворе батя Гнедка запрягал. Собирались ещё выехать нА люди. Второй Святошный день. Хоть день и неяркий – зато потеплело. Батюшка тихо-мирно посвистывал, в духе пребываючи. Гнедка похлопывал, оглаживал. Морковину сунул по щедрости в мягкие чёрные губы. Стёпку увидал, мигнул весело: «Ааа… прозевал пирог? Вон, иди… может, даст мать, ежели осталось чего…». Не по себе Стёпке было – а всё ж про пирог он мимо ушей не пропустил. Только вник в отцовы слова – сразу внутри с голоду засосало. Есть хотелось. Даже шагнул, было, к дверям…. Даже – в мыслях-то – прямо-таки, укусил пирог за румяный бок! А что? И укусил бы – шагни он шустрей и не задержись на пороге…. И тогда бы…
     Страшно подумать – что было бы тогда!
   Вот ведь как человек устроен…. Думает – к печке подсесть, ложкой загрести…. И не знает, что – вот уже! в сей миг! - далеко в вышине, в мутном пасмурном небе над ним – горит-разгорается, пронзая тучи - наливается дрожащим светом, мерцает серебряными всполыхами, всё ярче мечет игольчатые лучи - холодная и огромная - ослепительная звезда… Что сверкает она над Божьим миром, не прячась, не таясь, у всех на виду, видна отовсюду… и нет ей у людей никакого объяснения! Кинется в смятении народ, на землю попадает, завопит истошно, захрипит сдавлено, взвизгнет очумело… а может, спохватится, вспомнит о промысле Божьим, на колени опустится… умилится да взмолится…. Да только не поймёт – что это за знамение такое, и какой сокрыт здесь смысл…. Почувствует только силу – светлую, тягучую, непрекословную… -  какая пронзила Стёпку – едва лишь ненароком глаза он поднял. Поднял глаза – и сердце точно вылетело из груди - стало звёздным лучом. И противиться этому было немыслимо. Только и выжал Стёпка из сдавленного горла: стон – не стон, крик – не крик…: «Батю…». Отец глаза на него испугано вытаращил, растерялся… потом вверх глянул – и обмер…: «СвятЫй Боже!», - и осел в снег  .
    А Стёпка – не осЕл. И не упал, и не ослаб вовсе… потому что – понял вдруг: идти ему надобно! Скорей, шустрей идти! Идти – поторапливаться! Да что – поторапливаться?! – бегом бежать! Вот как вчера с горы катались – вот так! лететь! чтоб в ушах свистело! ТАк – зовёт она! переливается жемчужно, сыпет льдистые искры и тонким, надрывным звоном - зовёт….
    Всматриваясь, не отрывая глаз от звезды той небесной – прошептал Стёпка только: «Дозволь, батюшко…». И, более не видя, не слыша ничего – впрыгнул в запряжённые сани, хлестнул Гнедка по атласному крупу – и точно крылья выросли у коня!
   Сам порысил Гнедко. Стёпка и не правил. Стёпка на звезду смотрел. Краем глаза видел проносящиеся назад снежные волны полей, стремительно наступающий сизый лес – не зубчатый, как летом, а снегом сглаженный. Над ним! – над лесом стояла в безмолвной вышине острая и колкая, слепящая звезда – и тянула куда-то Стёпку радужно вспыхивающими лучами….
    Так же – краем глаза – заметил Стёпка Герашкины сани возле мельницы. Отметил про себя – и даже кликать-указывать не стал: и так всем всё видно, и так Герашке ясно – звезда в небе!
    По движению его саней понял Стёпка про Герашку…. Понял – и его! - подхватила и несёт по снегам светлая могучая сила – звезда в небе!
   Понял, что оба они – оба парнишки молодых – всё на свете отринув – стремглав летят на белый манящий свет, и нельзя тому возражать, нельзя противиться, потому что – звезда в небе!
    Крепче кобылы был Гнедко. Скоро поравнялся с Герашкой Стёпка. Далеко за мельницей, на покатом спуске друг за дружкой на речной лёд скатились. По реке понеслись неистовым скоком. Куда? Зачем? Неважно! Крылья! – у лошадей, у людей… всё прочее – пустое….
    Навстречу, в лицо гнал ветер снежные хлопья, застилая мир вокруг…. Сквозное, открытое место! Позёмка метелью закружилась, вздыбилась, взвилась, веретеном пошла. Засвистела, завизжала! Всё круче и круче забирает…. Всё хлёстче сечёт…. Всё щедрей валит… Небо тёмное, густое, ни просвета в тучах…. Ничего не видать в тучах! Ничего и быть не может - в тучах! Может быть там сейчас – только звезда!
    Враз захрапел вырвавшийся вперёд Гнедко. Дёрнул в сторону. Со скрежетом развернулись полозья. Тряхнуло сани на невесть откуда взявшихся ледяных буграх. Ахнул Стёпка, глаза вылупил… ЧуднОе происходит! Взвизгивают полозья по жёсткой гладкой наледи…. А с чего ей быть-то тут – нАледи?!
   А это - водокрут взбунтовался. Противится ж морозу-то! Вот он и взыгрался - так, что в гневном норове – возьми да выплеснись из прежнего своего удела! Возьми – да прокатись поверху льда заснеженного, пронесись клокочущей волной по наезженной санями дороге, по устойчивому пути! Старики рассказывали, случается с ним. Может, раз в сто лет – а случается….
   Вот – как раз – и случилось. Нынче. Видать, пред зарёй. Когда мороз с тёплыми струями воздушными ни на жизнь, а нАсмерть боролись. Побеждают, похоже, ветры полуденные, ан – успел мороз подкузьмить! Подсидел, подшутил над ребятками….
   Стёпка-то вывернулся, выправил сани. Оскалив зубы, провизжал позади летевшему Герашке: «Правей бери!». Но – подвела Герашку пугливая глупая кобыла. Скакнула заполошно, вывернулись сани, лопнули гужи – во всего размаху швырнуло Герашку в обледенелую с зеркально гладкими краями чашу полыньи, намытой водоворотом. Ужом завился Герашка, вцарапываясь в скользкие ледяные окатыши, распластываясь по наклонной глади, растопыриваясь-упираясь руками-ногами в круто обрывающиеся вниз блестящие края льдины, подвывая от ужаса…. Не удерживала Герашку ловкость бывалая: проваливался он с каждым мигом всё ниже, ниже… и – оборвался…. Купанулась в свинцовую стынь льняная голова без шапки… раз… и другой… тянет вниз тулуп намокающий… руки всё за боковины крутые хватаются…. Кабы ни Стёпка – хватай, не хватай….
   Стёпка – он не сразу сообразил… заметался, было… но выправился, догадался не в полынью следом кидаться, а к саням, где - помнил – на самом дне под соломой про запас всегда лежала скрученная крепкая верёвка… привязал её одним концом к кушаку, другим – к хомуту Гнедкову, вывернул оглоблю из саней – и с оглоблей наперевес поскользил к купели коварной.
    Не подвела добрая оглобля – чётко легла на высокие бугры намытого льда по обе стороны чаши. Животом хлопнулся Стёпка на оглоблю над самой полыньёй, вцепился в неё одной рукой – а другой потянулся изо всей мочи - и дотянулся – ухватил Герашку за льняные  патлы….
   Герашка не прозевал – изловчился, впился стылыми пальцами в Стёпкину руку. Стёпка тут же за руку его перехватил – и, что было голосу, Гнедку гаркнул: «Нооо!!!». Послушался славный коняга… потянул Стёпку – всего, как он есть: растопырившегося над чашей, упирающегося в оглоблю грудью, в край ледянины ногами. Потянул Стёпку – Стёпка Герашку – а Герашка… Герашка одной-то рукой – правильно! в Стёпкину руку вцепился, из последних сил не отпускает… а вот другой рукой – как ухватился со страху за что-то в глубине - так и держит….
    Старается Гнедко, орёт на него Стёпка, тащит Герашку… и чувствует – совсем сомлел парень… уж больно неловок… куль кулём… карабкается на оглоблю животом… а рукой себе не поможет… внизу, в глубине чаши рука… неживая, вроде….
   Но – тянет здоровый конь! Выполз Стёпка на ровное место, откуда вниз не съедешь. Сам упёрся – сильней стал дружка подтягивать. И вытянул вслед за собой Герашку – за одну руку. А другой рукой впился Герашка застывшими пальцами в толстую чёрную вервь с красным переплётом, с красным же мокрым лоскутом на конце. Стёпка не сразу и понял, что это….
    А потом – понял….
    Ахнув, рванулся назад, к полынье. Вспомнил: привязан за кушак – Гнедку заорал: «Сдай назад!». Эх! Наградил Господь справной лошадью! Потому как – если б не Гнедко…. И второй раз выручил, дружище! Вдругорядь вытащил Стёпку из коварной ледяной чаши…. И Стёпку вытащил - и Сосенку.
  То, что Сосенка ещё живая – ребятки поняли, когда на оглоблю её подтянули животом поперёк. Пошла выхлёстывать изнутри вода. Вперемежку с водой - хрипом дыхание прорезалось. И с хрипом этим разжался слегка кулак, стиснувший Стёпкино сердце, лишь увидал он - схватившийся за оглоблю, напрягшийся над глубиной - Сосёнкину голову в знакомом цветастом платке, вытянутую за косу из-подо льда. Она колыхалась, как поплавок, и личико, и открытые глаза были похожи на голубовато-прозрачные наледи вокруг огромной воронки омутова логова….
    Из того логова доставал Сосёнку Стёпка – как куклу тряпичную: неподвижную, потустороннюю… не так, как Герашку прыткого. Герашка – едва в себя пришёл – сразу живчиком закрутился. Вместе со Стёпкой они Сосёнку из полыньи извлёкли, бегом кобылу поймали, в сани Стёпкины верёвкой её привязали – Гнедку в пристяжные. Стёпка - что было сил - кнутом щёлкнул, свистнул. Понеслись сани.
    Уже в санях Стёпка с Герашкой из Сосёнки остатнюю воду выжали. Потрудились: и Сосёнку растирая, и Сосёнкину алую шубку выкручивая - воду из неё, из шубки  - сколько удалось – прямо на девке! И щедро соломы под неё понапихали. Тут же Герашка, сбросив  свой тулуп - ногами потоптал его – и, попоной и соломой обмотавшись, на себя опять надел. Стёпка завалил обоих оставшейся соломой и сам к ним прижался: не намного – а всё будет им теплее.
    Сосёнка постепенно очнулась… смутно взглянула на летящие белые берега, на хрипящих бешеных лошадей…. Как только глаза опять синими стали и осмысленными – посмотрела жалобно на ребят… то на Стёпку, то на Герашку…. Ребятки глаза и отвели. Сосёнка сдавленно хрюкнула – и заревела. Тут у Стёпки отлегло на душе. Раз ревёт – значит, жива.
   Сосёнку не успокаивали. Хорошо, что ревёт. Пусть ревёт. Это доброе дело – когда дочка по отцу голосит. Реви громче! И теплее станет, и воды поуменьшится.
    Ревела девка до самого села. До Стёпкиного двора. До Михайловых ворот. Загремел Стёпка сходу Михайле в ворота: «Беда, дядько Михайло!», а сани завернул сходу в свои, родные…. Где там ждать, пока Михайло откроет?! Скорей в тепло! Скорей согреть! Подхватили ребятки с двух сторон Сосёнку, на крыльцо вбежали, сквозь сени пролетели – в балагушку ввалились. Матушка ахнула, обернувшись…. Тут же батюшка пришёлся – только руки растопырил…. «Спаси, батюшка! Помоги, матушка! – сразбегу выпалил Стёпка, - Михайлов брат в полынье потоп!».
   Батюшка тут сразу встряхнулся, быстро в дело вник. Поспрашал Стёпку коротко. Уразумел, как, что…. В двери выскочил – мужиков поднимать. А матушка – скорей сестриц Стёпкиных со двора кликнула - приказала баню топить…. А сама в печку дров подкинула, заставила Герашку с Сосёнкой мокрое сбросить. Для чего Сосёнку за печку отвела. Тут же давай девку салом тереть. А Стёпка Герашку. Потом обоих оболокнули в овчину, да в холстину, да на печку уложили (одного - головой влево, другого – вправо), да рухлядью завалили, да молока горячего, благо к случаю оказалось, налили. Да теста матушка тут же на сковороду плеснула. Быстро блин за блином давай выкидывать. И Сосёнке. И Герашке. И Стёпке.
    И – ничего. Обошлось. Ну, не совсем, конечно, всё гладко сошло. Не сразу выправилось. И пластом потом полежал Герашка. И в жару ещё пометалась Сосёнка. Но – жива! Вот что чудо-то! Жива осталась! Бог миловал!
    Тогда, едва привезли её ребятки, батюшка Стёпкин и выбежавший на Стёпкин стук Михайла мужиков   кликнули, багры взяли, верёвок да шестов подлинней…. Дотемна всё полынью бередили…. А – только – впустую. Видно, течением утащило Сосёнкиного отца. Может, голову ударил…. Уж потом – как ожила и отплакалась Сосёнка – рассказала она, почему рано батюшка уехал, да поздно приехал. Почему в полынью попал аккурат пред тем, как  Герашка туда же ухнулся.
    Затемно ещё собрался Сосёнкин батюшка. С братом простился – и слушать ничего не стал. А уж как Михайла его уговаривал, мол, не зги не видать, и снегопад ещё…. Крепко тогда Михайла на ребят рассердился. Из-за прыткости их молодецкой, братец, с которым столько не видались, не загостился. Со двора торопится, в мозглую ночь лошадь гонит. Что и говорить – рановато тронулся брат. А только - не сразу. Всё, говорит, устроил я, как задумывал: и службу отстоял, и причастился, и родню повидал, а только не успел навестить на сельском нашем кладбище стариков-родителей покойных, да пять лет назад умершую красавицу-жену любимую, Сосёнкину матушку. А без этого, сказал, отсель я не уеду – хоть заодно, хоть по пути, хоть сделав крюк – а наведаюсь. Так и сделал. Завернули батюшка с дочкой на кладбище. Пока среди снега занесённые могилки отыскали, пока помянули, пока помолились, погрустили, поплакали…. Батюшка, над холмиком матушки Сосёнкиной, постоял, понурясь – да и выдохни вдруг: «Жди, Алёна!». И чего сказал? Это он часто, временами, говаривал…. Как найдёт тоска – так он и обронит порой… этак вот… жди, мол… а то ещё жарчей: скорей бы свидеться! Батюшка – он с тех самых пор – как матушку схоронил – и весел-то толком не был…. И тут тоже…. Уж рассвело… и ехать пора… уж даже дочка за рукав тянет – а он – всё нейдёт… всё не оторвётся… от могилы не отходит… когда ещё, говорит, другой раз окажемся….
   Когда всё ж тронулись – путь не в путь был. И снег повалил чаще… и поторапливаться следовало… и батюшка – вроде как не отошёл… при матушке остался…. И вожжи в руках невпопад, и санный ход неровен…. А потом что было – Сосёнка и не поняла толком…. Как в полынье барахталась – точно память обрубило. Было… было что-то… а – словно смазало сознание. Как во сне. Вишь, как бывает….
  Михайлова семья – уж как Стёпкину благодарила! – а  Сосёнку к себе забрала. Сразу из бани. А Герашку  - свои. Оттуда же. Жалко было Стёпке Сосёнку  отпускать. Но – понимал: Михайла девке дядя родной, погибшего отца брат, у них и горе общее, а он-то, Стёпка – никто ей, и негоже ему на чужое замахиваться. Отпустил он Сосёнку, и до самых ворот проводил её с дядей, и у самых ворот постоял ещё. Потоптался, попереминался, не спеша. И ещё подумал, что вот, мол… и потеря великая, и горе нешуточное, и жаль Сосёнку, что теперь без батюшки да без матушки, совсем сиротка…. Всё было у Стёпки: и сочувствие, и понимание, и помочь желание. А вот тревоги - не было. Сердце согревала блеснувшая Стёпке в это утро небесная звезда. И от звезды той – Стёпка верил… да нет! просто – знал! что всё на этом свете сложится  - и у него, и у всех людей на свете – так, как дОлжно…. Глянула звезда на мир – и так тому и быть!
   В суете приключившейся – про звезду вроде как забыли…. А потом, оказалось – видели её многие. И мужики у церкви. И мальчишки на горке. И бабы у колодца. И дьякон церковный. И священник. Все на ту звезду дивовались. А только не всем она звездою мнилась. Потому как – на том сошлись - что не по грехам им, людинам, знаки небесные. То отблеском солнца её считали. То сияньем полуночным, редкостным в сих местах явлением. А то и – маревом обманным, чудным наваждением. Отец – и тот усомнился, была ль она – звезда? И только Стёпка с Герашкой знали наверняка – что звезда та – зажглась на небе великою Божьей милостью, и что было ей в мире земном назначение и важное, и весомое… а вот что за назначение, что за смысл сокрытый – не людского ума дело. Людскому уму – и того хватит – что красивую и славную девчонку Сосёнку из смерти выхватили, в закрут-омут не пустили.
   Брата Михайлова по весне нашли, как река вскрылась. На версту по течению ушёл и в корягах застрял. Душу его христианскую зимою отпели, а тело теперь погребли. И домовину сколотили добротную, и литию отслужили усердную, и упокоили - рядом с родителями да любезною сердцу супругою.
   А дальше – жизнь пошла, как шла. И Пасха пришла. И Троица. И луга расцвели. И леса зелёным пухом оделись. И Сосенка – опять улыбаться стала.
   Ходил Стёпка лесами-лугами, рвал Сосёнке цветы медвяные. И Герашка – рвал. И по цветам этим – никогда Стёпка с Герашкой не спорили. Для всех солнце светит. И медвяных цветов всем хватит. Не в человеческой воле – солнце-цветы делить. На то есть воля Божья, звезда небесная – которая где-то там, очам невидима – глядит с высоты и ладит пути земные. И направляет – кого куда следует.
   Девчонка Сосёнка жить при дяде осталась. С дядей на Запольный хутор съездили, хозяйство обустроили, чтоб убытка не было. Это приданное девкино посчиталось. Михайло – мужик умный, пропасть добру не даст. Хотели жениху сообщить, послать…. А только – кто того жениха знает? Сосёнка – и та не знает. И Михайле – недосуг было брата расспросить. Где там, в местах Соликамских – жених девицы Сосаны обретается? От жениха того – ни слуху, ни духу. Жениху тому – батюшка слово давал. Девка не давала. Михайло – тем паче. Подождали – да и забыли….
   Чем кончилось? Да – поди – неплохо…. Жизнь – она нескончаема. Она чудес полна. Мудро Господь жизнь земную учредил – что и смертей, и горестей в ней довольно – а она всё людям в радость. И никто добром расстаться с ней не спешит. И каждый час, каждый миг – плещет нежными и трепетными крылами в этой жизни светлая надежда. И восходит порой над смёрзшейся стылой землёю во мглистом мареве снеговых туч ослепительно яркая, влекущая сердце звезда. Она иль нет – зажглась когда-то в Вифлееме – и принесла спасенье и надежду, Благую Весть – усомнившимся, отчаявшимся людям? Может, и другая. Не суть важно. Знает Стёпка только одно: раз зажегшись – звезда не гаснет! Нет! Так и блистает в небе! Так и влечёт сердца! Как влекла – когда-то, во времена давние, библейские – сердца простодушных пастухов! Раньше – чем сердца мудрецов! И с тех пор светит она над миром. Только – разве что людям – не видна. Потому что – чего ж так-то глядеть? Глаза проглядишь! Душу попусту измучаешь! Ты гляди – чтобы сердце из груди рвалось! Чтобы – крылья вырастали у резвых коней! Чтобы – не спрашивая, не думая, сразу – устремиться вслед за ней, позабыв всё на свете! А уж что да как – тому Господь устроитель!
  Так думал Стёпка. И Герашка – был с ним согласен….

Отредактировано Евлалия (2009-01-18 16:58:41)

14

Здравствуйте, Евлалия!
Спасибо Вам за рассказ. Сюжет замечательный.
Но хотелось бы кое-что исправить.

На что необходимо обратить внимание!!!

      Архиепископ Иоанн (Шаховской) писал: «Хорошо ничего не говорить, чего нельзя было бы оставить навсегда в душе другого человека».
      Как известно, слово — это своеобразный проводник, через который в нашу душу входят не только мысли и образы, но и ощущения, переживания, чувства и даже желания. Так что словом можно преобразить, а можно и погубить.
      К тому же слово — это тоже дело. И как дело может быть добрым или может быть злым, так и слово: может очищать и облагораживать, а может растлевать, заражать всеми видами страстей.
      Если мы пытаемся оградиться от книг, могущих неблагоприятно повлиять на душу, то надо ли говорить о том, что православная литература тем более не должна содержать в себе слов нашего растленного мира.
      К сожалению, наше время — время нравственной распущенности, вседозволенности, в том числе и в словах. А потому нельзя снимать с себя ответственность и возлагать её на так называемую среду: ещё и не так, мол, выражаются, да и интереснее читать будет — понятным языком написано.
      Так незаметно добро смешивается со злом. Грани стираются. Так можно дойти и до безбожия.
      Жаргонизмы настолько прочно вошли в нашу речь, что мы уже перестали замечать их, ощущать их, слышать их. Привыкли.
      К сожалению, ненормативная лексика стала почти родной. Но это не значит, что писатель должен идти на поводу у читателей, опускаться до их уровня. Наоборот, должен поднимать. На нас и так со всех сторон летят подобные слова.

…не светит Герашке…
обломал супостата…

      Да и не употребляли слова «светит» и «обломал» в таком понимании в описываемое Вами время.

      Использование стилистически ограниченной лексики (просторечных, грубых выражений) должно быть обдуманным, стилистически мотивированным — в произведениях для взрослых, а в произведениях для детей — запрещено.

На лету пятернёй патлы расчесал…
…ухватил Герашку за льняные  патлы
зенки продирая…
Лупалы пялит
морду вдрызг разбить
дроля
плюху по носу
попёрла
…при виде куколки не лупиться на неё. Незачем лупиться!

Это преступно-воровской жаргон!!!

      Если говорить о диалектах, то, конечно, для науки ценным представляется каждое слово, независимо от того, входит ли оно в литературный язык или является собственностью какого-либо местного говора. Исключить диалектные слова — это значит потерять для науки, для истории народа, для его языка много, и очень много. Диалекты нужно беречь. Но — как сокровища живой народной речи — в сказах, сказках, былинах и других произведениях устного народного творчества (в так называемых академических изданиях), в создаваемых областных словарях. Искусственно же насаждать их в речи, пожалуй, не стоит.
      Нужно учитывать и то, что мы, в большинстве своём, не являемся носителями какого-то конкретного диалекта, мы лишь пытаемся воспроизвести (часто очень неудачно) то, что нам известно из фольклорных сборников. А потому в одном и том же тексте зачастую сталкиваются наречия разных областей.
      Пример. В национальном русском языке есть два основных диалекта — северное и южное. Такие слова, как „изба“, „слабый“, относятся к северному наречию. Синонимичные им „хата“, „кволый“ употребляются в южном.
      А ведь диалектизмы призваны помочь писателю правдивее изобразить действительность, полнее раскрыть характер героев, указать на место действия!
      При неумеренном, неумелом, немотивированном использовании диалектов, просторечных слов и выражений снижается художественная ценность литературного произведения.

      Текст перегружен просторечными словами и выражениями. Если бы автор был народным сказителем, из поколения в поколение сохраняющим самобытность речи той или иной области, то подобные слова были бы уместны. Но, судя по стилю текста и некоторым косвенным признакам, автор вырос в городе, получил хорошее образование и навряд ли в своей речи, при общении с кем-либо, употребляет подобные слова.

НЕОБХОДИМО РЕШИТЬ, В КАКОЕ ВРЕМЯ И В КАКОМ МЕСТЕ ПРОИСХОДЯТ СОБЫТИЯ РАССКАЗА И, В СООТВЕТСТВИИ С ЭТИМ, ПОДОБРАТЬ НУЖНЫЕ СЛОВА. НАДО ИЗУЧИТЬ ЯЗЫК ТОГО МЕСТА И ТОГО ВРЕМЕНИ. НО МОЖНО ПИСАТЬ И СОВРЕМЕННЫМ ЯЗЫКОМ...

      В рассказе упоминаются слюдяные оконца. Следовательно, события этого рассказа могут происходить не позднее 16-17 вв. Слюдяные окна начали исчезать в 18 веке при Петре Первом. К середине 18 века их можно было встретить только в старых церквях.
      Упоминается в рассказе окошко, затянутое бычьим пузырем. В крестьянских домах использовали бычий пузырь, рыбий паюс, холст, тонкие липовые пластинки, а зимой — лед. В начале XIX в. в очень отдаленных и чрезвычайно бедных русских деревнях изредка можно было встретить окошки, где вместо стекол была бумага, слюда или налимья кожа. Но бычий пузырь уже не использовался.

       Сомневаюсь, что 16-17 вв. деревенский парень стал бы называть девушку куколкой.

      В рассказе есть слова, не всем знакомые, например матица. К таким надо сделать сноски.

ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ!!!

    …коса вослед до пят по снегу стелется, алой лентой заплетается, шитым косником вершится…

КО́СНИК — это лента или шнурок, вплетаемые в косу, или чаще — украшение, привязываемое к концу косы, пучок лент, кисть из лент, бус и т.п., лоскуток или подушечка (треугольная, в форме сердца), вышитая бисером. Это же слово может означать некоторые (разные в разных диалектах) виды девичьего или жен. головного убора (последние от первонач. значения «косы» — волосы).

Как видно из дальнейшего текста, косник был у девушки на конце длинной косы. Следовательно, вершиться (быть наверху) косник не мог.

…оторопел Стёпка, и пятерня сама собой, ненароком, – чёсаные патлы взъерошила.

ПАТЛЫ
, патл, ед. (реже) патла, патлы, ж. (простореч. ). Длинные прямые растрепанные, торчащие пряди волос, лохмы.

То есть патлы не могут быть чёсаными.

…пасьму путанную…
Нет слова «пасьма». Есть «пасма».
ПАСМО, а, ср. и (обл.) па́сма, ы, ж. (тех.).
Одна из частей, на которые делится моток пряжи (и число которых, равно как и число ниток, составляющих каждую из них, в различных местностях различное).

Лохматая баранья шапка кудерьём свисающим лицо завешивала, а сквозь кудерьё…
Слова «кудерьё» нет в словарях.

Вон и Сосёнка покинула отцов догляд…
Догляд – местн. наблюдение, присмотр.
Получается, что Сосёнка покинула присмотр, наблюдение. Надо: от…

…раж внутри встрепенулся…

Раж – неистовство, исступление. Как неистовство могло встрепенуться?

…пардус-рысь…

Пардус – это леопард, гепард.

…бурун взбунтовался…
…поскользил к купели бурунной…

Бурун – это волна с пенистым гребнем над подводными камнями, у скал, отмелей и т.п.
Волна над подводными камнями, обычно у берегов.
А ведь дело происходит зимой!!!

Помутузили и Сосёнку…

МУТУЗИТЬ (1 л. не употр.), -зишь, несов., кого-что (простореч.). Бить, колотить.
То есть Сосенку побили???

Да квашни матушка тут же на сковороду шмякнула. Быстро блин за блином давай выкидывать.
КВАШНЯ, и́, р. мн. -не́й, ж. 1. Деревянная кадка для теста. 2. Забродившее тесто.
Блины из забродившего теста???

...смотрит на Златые врата...
Царские врата!!!

Крест-Евангелие устами тронул...
Надо с союзом "И". А то получается ПРИЛОЖЕНИЕ (врач-терапевт, друзья-студенты, девочка-школьница, завод-гигант и т.п.).

Необходимо устранить орфографические и пунктуационные ошибки и опечатки.

Простите, если что-то написала не так и не совсем корректно.
Очень хотелось Вам помочь!!!
Помощи Вам Божией, Евлалия!
Ждем рассказов!!!

Отредактировано Виктория (2008-12-24 14:37:15)

15

Спаси Бог, Виктория! Я постараюсь что-то сделать с рассказом. Но кое с чем я не согласна: герой называет девушку куколкой не игриво - как сейчас бы сказали, в значении "красотка" - а потому, что впервые увидел её закутанную, как куколка, а куколки представляли собой свёрнутый лоскуток, похожий на запелёнутого младенца... ну, и условно продолжает так же называть дальше... позже он уже называет её только по имени.
пардус-рысь - я встречала это сочетание, именно так написанное, книга называлась "Повести древних лет", изд. 1943 г. автора не помню, речь шла о Новгороде.
про забродившее тесто я что-то не поняла... а из чего же пекутся блины?

16

Евлалия написал(а):

а потому, что впервые увидел её закутанную, как куколка, а куколки представляли собой свёрнутый лоскуток, похожий на запелёнутого младенца...

Вслед за степенным мужиком спустилась с саней куколка закутанная. Нарядная, весёлая, яркая такая куколка. Вся в красном-жёлтом-зелёном. Голова цветастым платком покрыта. А личика не видать. По самые глаза – от морозу – укрыто личико белым мягким пуховым платком. Глаза одни лупятся.

Тогда надо переделать этот абзац  и предложение  "Вслед за степенным мужиком спустилась с саней куколка закутанная".

Из текста не видно, что девушка была похожа на "свернутый лоскуток, похожий на запелёнутого младенца".

      Именно потому, что "спустилась с саней куколка закутанная"  современными читателями слово «куколка» ассоциируется с фривольностью.

      Кукла искони была для наших предков не игрушкой.
      Кукла долгое время служила посредником между миром людей и духов (культовый предмет – идолы). Им поклонялись, даже приносили жертвы, просили о заступничестве, с их помощью пытались причинять вред врагам. Первыми были фигурки из сучьев и корней, позже из глины. Брать в руки кукол – изображения людей – дозволялось только старейшинам рода. То есть куклы имели сакральное значение.
      Кукла сопровождала человека с рождения до смерти и была непременным атрибутом любых праздников.  Большинство кукол на Руси были оберегами. Часть их были обрядовыми. Круг жизни, совершавшийся в течение года, сопровождался действиями, обрядами и празднествами. В них неизменно одна из ведущих ролей отводилась кукле.
      Примеры.
      Масленица. Кукла называлась Солнцеворот. По поверью, в этот период солнце стоит на месте; и как знать, куда оно повернет: возможно, весна наступит, а может быть, вернется зима. Люди были уверены, что солнцу необходимо помогать, и совершали разные обряды (катали горящие колеса – символ солнца) и славили Солнцеворота: ведь именно он помогает солнцу пойти в нужную сторону.
      Были куклы, «способствующие» выздоровлению от болезней. Например, чтобы избавиться от лихорадки, изготавливали «целительницу». Клали внутрь тряпичной куклы кусочек сырого мяса и прятали под матрац на кровати больного. Утром отдавали собаке (чтобы съела хворобу).
      Куклу Бессонницу клали в колыбельку ребёнку, если он плохо спал и плакал.
      Когда девушка «входила в возраст», то делали куклу Капустку – красавицу, разодетую в огромное количество юбок. С ней девица садилась на улице на скамеечку. Кукла помогала знакомиться c парнем. Молодой человек, увидев Капустку, понимал, что это означает, и заводил разговор, разглядывал куклу. По тому, как парень обращался с игрушкой (ласково или небрежно), девушка определяла, как он с ней (как с женой) вести себя будет.
      В приданое девицы обязательно входила кукла. Игры в куклы поощрялись в семье мужа (как психотерапия). Ведь семья новая, надо притереться, а поплакаться некому. Вот только кукла из родного дома. По состоянию кукол отец невесты определял, как ей живется в новой семье: если игрушка затертая, заплаканная – стало быть, дочке приходится нелегко.
      Словом, кукла на Руси имела особый сакральный статус.
      Именно по этой причине главный герой рассказа и не мог называть девушку куколкой. В деревнях по сей день сохраняется язычество. Что же тогда говорить о тех временах, речь о которых идет в Вашем рассказе!!!
      Кстати, о каком времени идет речь (16, 17, 18, 19 век)??? В зависимости от этого и поведение героев будет иным.

Евлалия написал(а):

про забродившее тесто я что-то не поняла... а из чего же пекутся блины?

Когда тесто делается на опаре, то мы можем сказать, что эта заготовка забродила. Но обычно говорят, что объем опары должен увеличиться в два раза (подняться). Потом добавляют еще муки и др. ингредиенты и дают тесту подойти.

ОПАРА. Заправленное дрожжами или закваской забродившее тесто (оставшееся от предыдущего раза).

КВАШНЯ - забродившее тесто.

Из заквашенного (забродившего) теста делали кулагу. Муку густо замешивали и квасили 2 дня. Далее – можно найти в Интернете.

Да и если тесто «шмякнули» (бросили), то это уже не блины. Для блинов тесто жидкое.

Евлалия написал(а):

пардус-рысь - я встречала это сочетание, именно так написанное, книга называлась "Повести древних лет", изд. 1943 г. автора не помню, речь шла о Новгороде.

ПОВЕСТИ ДРЕВНИХ ЛЕТ  написал Иванов В., советский писатель, автор исторических романов.
У нас дома были все его книги. Даже сейчас есть некоторые.
Да, там упоминается рысь-пардус.

"Как будто ничего не слыхав, Доброга продолжал рассказывать о ловлях и
охотах,  о  звериных повадках.  Он передавал сказания о медведях,  которые
похищали баб и девушек и усыпляли их корнем сон-травы,  чтобы они не могли
зимой  убежать  из  берлоги.   Он  рассказывал  о   схватках  с   коварной
рысью-пардусом,  о  поединках с медведями и летом и зимой.  Говорил о том,
как он  четыре дня ходил по следу медведя,  который погубил в  Черном лесу
его  товарища,  и  как  в  отчаянной борьбе со  злобным зверем отомстил за
друга".

К сожалению, есть некоторые неточности у автора, особенно относящиеся к церковной жизни.

Евлалия, помощи Вам Божией!!!

Ждем новых рассказов.

Отредактировано Виктория (2008-12-25 00:58:26)

17

Спаси Бог.

18

Виктория, здравствуйте! Ещё несколько вопросов, если позволите:
у меня складывалось впечатление, что кукла - слово, произошедшее от куколи, греческого кукуллус или что-то вроде... если это так - то кукла означает просто скрученное наподобие колпака, и, вероятно, культовая фигурка называлась иначе, наверно, берегиня.
И ещё: так ли уж необходима такая историческая точность? мы же принимаем Грина с его условным миром, нас не шокирует откровенная фантазия. Если бы среди нас оказался человек из прошлого - да! он бы вздрогнул от искажения привычной ему действительности, воспринял её, как абсурд. Но мы не жили тогда. Мы можем только в теории знать, но передать ту жизнь, когда сам этого не чувствовал - весьма сомнительно. Мне кажется, исторические романы по этой причине - довольно рассудочны. Слюду на стекло поменять, конечно, можно... хотя меня немного передёргивает, когда представлю, что в оконце избы вставлено стекло...
Но - воспроизвести исторически верно жизнь - скажем - 17 века - это надо писать уже по-новому, совершенно другую вещь, на основе изученного материала, со всеми подробностями... а у меня ведь речь не об этом шла. Скорее всего - этот рассказ мне уже не вытащить. Действительно, легче написать другой.

Отредактировано Евлалия (2008-12-25 12:37:30)

19

Евлалия, простите, что не сразу отвечаю - приболела.
Да, про происхождение слова Вы правильно пишите. Есть такие предположения. Можно посмотреть словарь Фасмера.
Да, Ваши сведения как раз подтверждают то, о чем я пишу.
    Про историческую точность... И здесь Вы правы.
Я немного о другом.
    Просто нельзя смешивать реалии и предметы разных эпох. Поведение девушки в разные исторические эпохи было разным. То, что позволялось в 19, было немыслимым в 16.
     Я имела в виду не конкретную эпоху, а единообразие.
     Рассказ можно "вытащить", если убрать некоторые детали, упростить язык.
     Помощи Вам Божией!
     Простите! Очень хочется помочь. Ведь может получиться интересный рассказ.
     Мы все здесь учимся.
     Жалко, что Юлии Николаевны пока нет!
     Мне бы очень ее советы пригодились.

20

Здравствуйте, Виктория. Пожалуйста, не надо извиняться. Совершенно естественно, что человек не всегда сразу может ответить. Спаси Бог Вас - Вы и так принимаете во мне участие и хотите помочь, и я Вам очень благодарна. Я подумаю, как выправить рассказ. Кое что я изменила, но вот чем заменить слово "куколка" - придумать не могу. Или надо всё переделывать. Это же не просто понятие "девушка". Это образ. А что значит - упростить язык? Сложно составлены предложения?

21

а что,только до 7 писать можно?((тогда я вряд ли что-нибудь сочиню((

22

Ананастя написал(а):

а что,только до 7 писать можно?((тогда я вряд ли что-нибудь сочиню((

Ананастя, пишите. Время есть. Вероятнее всего - до Крещения Господня.
Ваше имя Анастасия?

23

Евлалия написал(а):

вот чем заменить слово "куколка" - придумать не могу

Подумаю. Посоветуюсь.

Евлалия написал(а):

А что значит - упростить язык?

Евлалия, завтра отвечу. Хорошо? Сегодня давление - 65/40. Чуть жива.

24

Виктория, держитесь! Дай Вам Бог хорошего самочувствия!

25

http://s59.radikal.ru/i163/0812/aa/17ab04ff97f9.gif

Вот уже и Новый год!

С ПРАЗДНИКОМ!!!

Скоро Рождество Христово... Дай Бог всем нам закончить и исправить свои рассказы. Время еще есть.
Господи, помоги!

26

Евлалия написал(а):

А что значит - упростить язык?

Я имела в виду имитацию народного языка. Не стоит. Это не всегда бывает уместно и удачно.
Рассказ написан как бы от лица некоего простого человека. И тут бывают ошибки.

Почитайте здесь:
http://loshch.livejournal.com/12960.html

Николай Заболоцкий
<Выступление на обсуждении творчества Александра Прокофьева на собрании поэтической секции в московском Доме Писателя, 13 мая 1937 года>

27

Интересно, что коми ласково обращались к девушке "роч акань" - 'русская куколка'.

А еще почитайте здесь:
Владимир Пропп. Исторические корни волшебной сказки. Куколки.
http://society.polbu.ru/propp_fairytale/ch61_i.html

28

Евлалия написал(а):

ем заменить слово "куколка"

Евлалия, ой что можно сделать!..

Слово "куколка" использовалось в фольклорных текстах Пермского края.
В Пермском крае коми-пермяки говорили на русском и своем языке.

Почитайте здесь:
http://www.sati.archaeology.nsc.ru/mifolog/myth/26.htm
http://old.iea.ras.ru/Russian/publicati … d/102.html
http://www.perm1.ru/run/Kl9HotDEux.html … 0FCDmPrXNb
http://ru.wikipedia.org/wiki/Коми-пермяки

Почитайте рассказы Евгения Пермяка:
http://lib.ru/TALES/PERMYAK/
http://lib.aldebaran.ru/author/permyak_evgenii/

Погрузитесь в мир этого края. Посмотрите, как назывался, например, дом в Пермском крае и т.п.
То есть рассказ может быть передан от лица жителя Пермского края.
Только всё внимательно пересмотрите...

Помощи Божией!!!

29

Благодарю Вас, Виктория! Постараюсь разобраться.

30

Здравствуйте:)С наступающим всех Рождеством Христовым! Позвольте и мне присоединится к вам со своим рождественским рассказом.

                                                               ЗВЕЗДА, ВЕДУЩАЯ В ВИФЛЕЕМ

       В Рождество никто не бывает одинок. Даже самый одинокий человек не остается один, да если б он и хотел остаться – все равно у него ничего не получится. Потому что если оставят все – Бог не оставит никогда.

      Шел снег. Обыкновенный пушистый снег, который, танцуя, опускается на все, что ему заблагорассудится. Воздух был, на удивление, мягким и не морозным, даже каким-то позднеосенним, и иногда капал дождь.
      Случилась эта история в Сочельник в одной не очень глухой деревне, которую жители с достоинством именовали городом.
      В одной семье собирались праздновать Рождество. С шумом, плясками, телевизором, разнообразной снедью. Рождество в этой семье было традицией. Такой, о которой никто толком ничего не знал, но по привычке соблюдал. Но в этой семье одна девочка лет двенадцати отличалась глубокой верой и, конечно, ей очень хотелось провести этот Святой вечер в храме Божием. Долго она просила родителей отвести ее на Всенощную, но семья была непреклонна.
    - Ночью ходить страшно, -говорила мама. – Опасно. А папа нас встречать не будет, конечно. Не будешь, Вася? – женщина потрясла спящего мужа за плечо. Тот пробормотал в ответ что-то невнятное и явно не предвещавшее ничего хорошего.
     - Вот видишь, забудь. – заключила мама. – У тебя грехов-то совсем нет, а ты так часто в храм бегаешь. Не к добру это, милая, не к добру!
      - Что ты говоришь, мамочка! – взволнованно воскликнула девочка и незаметно вздохнула.
     - Ой, ты мне не перечь, не надо. Иди, вон, съешь что-нибудь вкусненькое, успокой душу.

      Но девочка есть не стала. Был пост, да и не хотелось. На глазах сами собой навернулись слезы, а внутри горько сжалось сердце. Девочка затворила дверь в свою комнату и опустилась на колени перед иконами. Тихим ровным янтарным светом горела лампада, как уголек, как искорка, как звезда, указующая путь пастухам, которые пришли поклониться родившемуся Спасителю мира.

     - Господи, - прошептала девочка, опустив голову перед ликом Христа, - Ты все знаешь, Ты знаешь, что я люблю Тебя. Но я не могу прийти к Тебе сегодня, в день Твоего Рождества я остаюсь здесь, одна. Я не смогу петь тебе хвалебных песен и не смогу принять Святое Тело и Святую Кровь Твою в Жизнь вечную. Помилуй меня, Господи и помоги мне не упасть духом, но за все, за все благодарить Тебя. Прости нас, Господи!
      Девочка благоговейно перекрестилась и поцеловала уголочек иконы. Ей вспомнилось, как месяц назад она вместе с другими детьми из воскресной школы разучивала стихиры и готовила рождественские сценки, как внутренне радовалась, что скоро придет час Встречи. Весь этот трудный год она хотела, чтобы Бог радовался, глядя на нее, и меньше всего на свете ей хотелось огорчить Его. А она очень часто Его огорчала, как сейчас припомнила девочка. Ей вдруг стало жгуче стыдно за многое, что было сказано, сделано и даже не сделано. Сейчас ей открывалась горькая и ясная правда: она не достойна в этот Святой вечер быть с теми, кто подготовил себя и душой и телом для встречи с Господом.
«Это наказание мне» - подумала девочка. «Достойное по делам моим приемлю» - вспомнились ей слова разбойника, распятого по правую руку от Христа.

       - Помилуй меня, Боже мой! И помяни меня во Царствии Своем! – с болью в сердце вырвались из груди слова,  и девочка не узнала свой собственный голос. Он дрогнул, как надорванная струна и, зазвучав минорной трелью в воздухе, растаял.
       Из гостиной послышался голос матери, которая звала семью к праздничному столу. Но девочка не услышала его.
Она распахнула окно, и морозный воздух ворвался в хорошо натопленную комнату. По телу пробежала приятная дрожь. Девочка подставила лицо холодному зимнему ветру и подняла глаза к небу. Из-за серых туч, грядой нависших над белоснежной землей, сияла звезда, яркая, красивая, крупная, словно жемчужина со дна океана. И в этой звезде девочке виделся Вифлеем, в котором две тысячи лет назад явился в мир Христос, чтобы осветить и освятить все Своим Божественным присутствием. Он родился, быть может, именно в это мгновение…Маленький Иисус, Сын Божий. Девочка видела Его в хлеву, где обыкновенно держали овец, на руках у Пресвятой Девы Марии.
       Вдруг неожиданная мысль промелькнула в ее голове: «А не холодно ли Ему в этот вечер?» Нет. Ему не холодно, ведь в Вифлееме теплые ночи. Девочка никогда не была там, и даже не уезжала дальше своей деревни, но что-то говорило ей: в Вифлееме, должно быть, теплые ночи.
       И ей сейчас тоже не было холодно, несмотря на то, что морозный воздух колол ее за раскрасневшиеся щеки и ветер обжигал лицо и руки холодным дыханием. Ей было не холодно, ни капельки. Она смотрела на звезду, не отрывая глаз, с застывшими в них слезами, и ей казалось, что она сейчас вместе с пастухами идет поклониться Спасителю мира в Вифлеем. У нее не было даров для Него: ни золота, ни ладана, ни смирны - у нее было лишь маленькое горячее как уголечек сердце, и она с верой несла его к Нему.
      Девочка уже собиралась закрыть окно, как вдруг увидела людей, проходивших совсем близко мимо ее дома. Они, видимо, возвращались из храма.
      - С праздником! – закричала им девочка, несказанно обрадовавшись этим белым платочкам и ликующим лицам, освещенным светом единственного фонаря.
      - С Рождеством Господа нашего! – хором откликнулись те.
      Один человек, появившийся из-за поворота позже остальных, убавил шаг, остановился у раскрытого окна девочки и заглянул в ее немного оторопелое лицо, на котором сияли большие лунообразные серые глаза.
      - С Рождеством, милая и с принятием Святых Христовых Таин!
      - Но я…- засмущалась девочка, поняв, что прохожий спутал ее с кем-то.
      - Пусть не смущается твое сердце! – тепло проговорил путник, с по-южному загорелым лицом и густой черной бородой. – Я передал твой поклон Спасителю и принес Ему твой дар. Теперь я возвращаюсь домой. С Рождеством!
       Легкая улыбка озарило его лицо, и он пошел вслед за звездой, которая освещала его путь. Хруст сапогов, шорох веток и легкий шум осыпавшегося с них снега…Тишина. И девочка почему-то точно могла сказать, что этот путник возвращался домой, в Вифлеем, унося с собой радостную весть о родившемся Спасителе мира.

Отредактировано Xristina (2009-01-02 20:26:24)


Вы здесь » Литературный клуб Вермишель » Конкурс рождественского рассказа » Конкурс рождественского рассказа 2008-2009!!!